ЧАСТЬ 4
— Ребекка, вам нужно знать, кто на самом деле оплатил поддельный диагноз.
Голос Уоррена звучал за дверью так спокойно, что от этого мне стало страшнее.
Эллиот помог мне сесть. Бумажная простыня подо мной шуршала при каждом движении, а на мониторе продолжали мерцать три крошечных ритма.
Три сердца.
Я смотрела на них и не могла соединить это с собственной жизнью.
— Войдите, — сказала я.
Уоррен вошёл вместе с женщиной в бежевом пальто. Я узнала её не сразу. Это была Марджори Арчер, мать Хейли и председатель совета компании, ради которой Диана разрушила наши отношения.
Хейли отступила к стене.
— Мама, что ты здесь делаешь?
Марджори не ответила ей. Она смотрела на меня.
— Я должна была прийти раньше.
— Вы тоже знали?
— Я знала, что Диана искала способ привязать Колина к нашей компании. Но не знала, что она подделала медицинские документы.
Уоррен положил на стол коричневую папку. Не ту, что была у доктора Вейла. На её обложке стояла печать бухгалтерии института.
— Оплата прошла через благотворительный фонд, — сказал он. — Фонд, который четыре года назад пожертвовал клинике крупную сумму.
Я посмотрела на Марджори.
— Это были вы?
— Деньги были мои, но распоряжалась ими Диана. Она сказала, что нужно помочь Колину выйти из отношений без скандала. Я думала, речь идёт о консультации и поддельном согласии на лечение, а не о диагнозе.
Диана, сидевшая в коридоре под присмотром охранника, услышала последние слова и резко вошла в кабинет.
— Ты не смей перекладывать всё на меня!
Марджори обернулась.
— Ты обещала, что Ребекка сама уйдёт после результата. Ты сказала, что Колин никогда не женится на Хейли, пока эта женщина будет рядом.
— Я спасала обе семьи.
— Ты спасала сделку, — сказала Хейли.
Диана сжала пальцы. На её большом кольце сверкнула трещина в камне.
— А что мне оставалось? Колин восемь лет жил в иллюзии. Он должен был стать членом совета. Он должен был дать семье наследника.
Я поднялась с кушетки, хотя ноги дрожали.
— Вам нужен был не внук. Вам нужен был послушный мужчина с правильной фамилией.
Колин стоял у стены. Он выглядел так, будто за один день постарел на десять лет.
— Мама, ты сказала, что Ребекка сама не хочет детей.
— Я сказала тебе то, что ты хотел услышать.
Он повернулся ко мне.
— Я был уверен, что ты никогда не простишь меня.
— Ты не ошибся.
Эта короткая фраза ранила его сильнее, чем крик.
Эллиот молча подал мне стакан воды. Его рука дрожала, но он не отпустил его, пока я не сделала несколько глотков.
Уоррен смотрел на сына.
— Эллиот, ты тоже должен услышать всё. Твой диагноз был настоящим, но четыре года назад тебе предложили лечение. Ты отказался после разговора с матерью Колина.
Эллиот нахмурился.
— Я не разговаривал с Дианой.
— Говорила её сестра, Сьюзен. Она представилась сотрудницей клиники. Сказала, что лечение бесполезно и после него ты всё равно не сможешь иметь детей.
Эллиот медленно сел на стул.
Я вспомнила, как он говорил, что обречён остаться один.
— Ты мог лечиться? — спросила я.
— Мне сказали, что шансов нет.
Доктор Вейл, стоявший у двери, опустил голову.
— Шансы были небольшими, но были. Я не знал, что вам передали другое объяснение.
Уоррен достал ещё один документ.
— Независимый специалист подтвердил: после лечения вероятность восстановления репродуктивной функции составляла около тридцати процентов. Эллиот начал лечение через неделю после нашей свадьбы. Я хотел рассказать вам, но он попросил подождать.
Я повернулась к мужу.
— Почему ты не сказал?
— Потому что боялся, что ты вышла за меня только из-за диагноза. Я хотел, чтобы хотя бы что-то между нами было настоящим.
В кабинете снова раздалось сердцебиение из аппарата.
Тук. Тук. Тук.
Три отдельных ритма.
Я прижала ладонь к животу.
— Ты знал, что лечение может сработать?
— Я надеялся. Но не знал, что настолько.
Уоррен впервые позволил себе улыбнуться.
— Дети Эллиота и Ребекки будут иметь не только медицинское заключение. Они будут иметь право на полную историю своего появления.
Колин резко поднял голову.
— Дети?
В его голосе было не счастье. Было осознание того, что жизнь, которую он презирал как бесперспективную, оказалась той самой жизнью, о которой он мечтал.
Хейли тихо сказала:
— Не смей смотреть на неё так.
— Я просто хотел понять…
— Ты понял всё ещё четыре года назад, — перебила она. — Просто выбрал удобную ложь.
Марджори протянула Уоррену флешку с документами, но я подняла руку.
— Не нужно показывать мне всё сейчас.
— Нужно, — ответил Уоррен. — Но не для мести. Для защиты. Все документы уже переданы в совет директоров и страховую компанию. Слияние отменено. Диана больше не имеет доступа к фонду. Марджори отказалась от сделки и оставила пост председателя.
— А Колин? — спросила я.
Хейли сняла с пальца простое кольцо и положила его на подоконник.
— Его уволили сегодня утром. Не из-за того, что он не остановил мать. Из-за того, что он подписал пересмотр твоего диагноза и скрыл его.
Колин вздрогнул.
— Я не думал, что это считается подписью.
Доктор Вейл горько усмехнулся.
— Вы думали, что подпись — это просто чернила. Для меня она стала причиной четырёх лет страха. Для Ребекки — причиной разрушенной жизни.
Диана вцепилась в его рукав.
— Ты не станешь свидетельствовать против нас.
Доктор Вейл посмотрел на её руку и осторожно высвободился.
— Я уже сделал это.
Это был настоящий перелом. Не громкий. Без крика.
Просто человек, который слишком долго молчал, наконец выбрал правду, хотя она не могла вернуть ему прежнюю жизнь.
Через неделю я вернулась в лабораторию только на несколько часов. На моём столе лежала повреждённая Библия. Вода испортила один разворот, но часть текста удалось восстановить. На полях остались разводы, похожие на тонкие ветви.
Эллиот пришёл за мной в полдень.
— Врач просил не стоять долго, — сказал он.
— Я закончу этот фрагмент.
— Ты обещала, что больше не будешь работать до изнеможения.
— Я обещала не спасать всё одна.
Он посмотрел на страницу, затем взял вторую кисть.
— Что делать?
— Держать лампу. И не дышать на бумагу.
— Слишком сложная работа для будущего отца троих детей.
Я улыбнулась.
— Тебе придётся научиться многому.
— Например?
— Не верить чужим диагнозам. Спрашивать. И никогда не позволять матери выбирать тебе жену.
Он кивнул.
— С этим я уже разобрался.
За стеклом реставрационной комнаты доктор Вейл стоял перед комиссией и передавал последнюю папку. Диана ждала в коридоре одна. Марджори увела Хейли, чтобы та забрала вещи из бывшего семейного дома. Колин подписал отказ от доли в сделке и согласился возместить клинике часть ущерба.
Он пытался поговорить со мной перед уходом.
— Я не прошу вернуться, — сказал он у лестницы. — Я знаю, что не имею права.
— Что ты хочешь?
— Чтобы ты когда-нибудь рассказала детям, что я был не только трусом.
Я посмотрела на него.
— Это решат не мои слова. Это решат твои поступки. И не для меня.
Он кивнул, снял с пальца старый брелок от квартиры, который я подарила ему ещё в первые годы наших отношений, и положил его на перила.
— Я хранил его все эти годы.
— Оставь себе.
— Почему?
— Потому что прошлое не обязано становиться подарком, чтобы быть прошлым.
Он ушёл, не пытаясь коснуться меня.
Вечером я снова оказалась в кабинете ультразвуковой диагностики. Эллиот сидел рядом, а врач показывал нам три маленьких силуэта на экране. Один ребёнок двигал рукой. Второй повернулся. Третий упрямо прятал лицо.
— Этот будет самым скрытным, — сказал Эллиот.
— Почему?
— Он уже понял, что вокруг слишком много взрослых и слишком мало личного пространства.
Я засмеялась, но глаза наполнились слезами.
Врач распечатал снимок и протянул мне. На нём три светлых пятна лежали рядом, как три маленьких знака препинания в предложении, которое кто-то много лет пытался закончить за меня.
Я положила снимок в серебряную рамку, купленную для чужой свадьбы.
Эллиот заметил это и тихо спросил:
— Ты уверена?
Я провела пальцем по стеклу.
— Теперь эта рамка наконец будет хранить то, ради чего была куплена.
За дверью врач выключил монитор. На экране ещё несколько секунд оставались три мерцающих точки.
— Смотрите, — прошептал Эллиот.
И три маленьких сердца ответили ему одновременно.
Пропустили начало?
