ЧАСТЬ 4
И тогда я понял: история с грантом была лишь частью того, что моя семья прятала от меня.
— Кого они нашли? — спросил я.
На другом конце провода женщина назвала имя.
— Роберт Рид.
Отец схватился за спинку стула.
Мой дед.
Человек, о котором мне сказали, что он умер семь лет назад.
— Это невозможно, — прошептала мать.
— Он жив, — ответила женщина. — Он находится у нас под наблюдением. Сегодня утром он назвал ваше имя и попросил передать вам документы.
Я посмотрел на генерала Харрисона.
— Мне нужно ехать.
— Я дам вам машину, — сказал он. — Капитан Уэллс поедет с вами.
Отец шагнул вперёд.
— Ты не понимаешь, что делаешь.
— Именно поэтому я наконец хочу понять.
— Джордан, послушай меня. Твой дед был болен. Он не мог принимать решения.
— Тогда почему ты сказал мне, что его похоронили?
Отец замолчал, а мать закрыла глаза.
Вот тогда я увидел главное. Не страх перед документами. Не страх перед проверкой. Они боялись человека, который мог рассказать, что случилось до гранта.
В медицинском центре пахло лекарствами, кипячёным молоком и влажными шерстяными пальто. На стене возле стойки регистрации висели часы с треснувшим стеклом. Стрелка показывала без двадцати одиннадцать.
Меня провели в небольшую палату.
Дед сидел у окна в кресле, укрытый коричневым пледом. Он сильно похудел, но глаза оставались такими же острыми, как в моём детстве.
— Джордан, — сказал он.
Я остановился в дверях.
— Ты жив.
— Я старался.
Я сел рядом. Капитан Уэллс остался в коридоре, оставив дверь приоткрытой.
— Мне сказали, что ты умер.
— Знаю.
— Кто сказал?
Дед положил ладонь на подлокотник. На его пальце был широкий латунный перстень с трещиной посередине. Я помнил его с детства: дед всегда стучал им по столу, когда хотел, чтобы его слушали.
— Твой отец, — ответил он. — Но сначала он сказал, что ты погиб.
Я почувствовал, как у меня немеют плечи.
— Зачем?
— Потому что я собирался переписать на тебя землю и деньги фонда. Не ему. Тебе.
Я смотрел на него, не дыша.
— Почему мне?
— Потому что ты единственный приходил ко мне не за подписью. Ты приносил книги, чинил старый радиоприёмник и рассказывал о своих учениях, даже когда думал, что я сплю.
Дед достал из ящика стола кожаную папку. Кожа была исцарапана, угол скрепляла медная застёжка.
— Твой отец узнал о наследстве. Он перевёз меня сюда под видом временного лечения, забрал документы и убедил всех, что я не способен распоряжаться имуществом. Потом стал оформлять гранты от твоего имени.
— Почему ты не позвонил мне?
— Он сменил номер телефона и сказал, что ты погиб на службе. Я поверил ему на несколько дней. Потом понял, что он лжёт, но к тому времени меня уже окружили его люди.
Я раскрыл папку. Внутри лежало завещание, подписанное дедом, и письмо на моё имя. На первой странице стояла дата три года назад.
— Почему ты не передал это раньше?
— Медсестра, которой я доверял, пыталась отправить письмо. Твой отец перехватил его. Сегодня утром она увидела запись о твоём выпуске в газете и позвонила мне. Я сказал ей: если Джордан действительно получил назначение, он уже достаточно силён, чтобы услышать правду.
Я перечитал строчку в завещании. Дед оставлял мне землю, на которой когда-то стоял семейный учебный лагерь, и долю в фонде. Но вместе с наследством передавал обязательство: восстановить лагерь и открыть его для детей погибших военнослужащих.
— Ты хочешь, чтобы я занялся этим?
— Я хочу, чтобы ты сам решил, чего хочешь. Не твой отец. Не твоя мать. Не Кайли.
В этот момент дверь палаты распахнулась. Отец стоял на пороге, а за ним — мать и Кайли.
— Ты не имеешь права находиться здесь, — сказал отец деду.
— А ты не имеешь права говорить от моего имени, — ответил дед.
Отец увидел бумаги у меня в руках.
— Джордан, отдай папку.
— Нет.
— Ты не понимаешь, сколько людей пострадает.
— Уже пострадали. Только ты считал, что это неважно, пока платил чужими деньгами.
Мать сделала шаг ко мне.
— Сын, мы хотели защитить тебя.
— От чего?
Она посмотрела на отца.
— От правды.
— Правда не нуждается в защите. Ей нужны свидетели.
Кайли сняла с запястья браслет и положила его рядом с ключами от машины.
— Я тоже должна кое-что сказать.
Отец повернулся к ней.
— Кайли, не вмешивайся.
— Я уже вмешалась, когда подписала заявку на машину.
Я поднял голову.
— Что ты подписала?
Она вытерла ладони о брюки.
— Он сказал, что это соглашение о покупке. Но там был пункт о возмещении расходов из средств фонда. Я спросила, почему твоё имя стоит в приложении. Отец сказал, что ты разрешил. Я поверила.
— Ты знала о фонде?
— Знала, что он существует. Не знала, откуда деньги.
Она достала из кармана сложенный лист.
— А утром я нашла в бардачке копию перевода. Там стояла дата твоего «погибшего» статуса. Я поняла, что он соврал.
Отец резко схватил документ.
— Ты неблагодарная девчонка.
— Нет, папа. Я просто больше не хочу быть причиной, по которой он уничтожает Джордана.
Дед кашлянул, и Кайли сразу подошла к нему, поправив край пледа. Этот жест был маленьким, но я увидел, как мать отвернулась.
Генерал Харрисон вошёл в палату вместе с капитаном Уэллсом.
— Мистер Рид, — сказал генерал, — у вас есть возможность добровольно передать все документы и объяснить, куда ушли средства. Если вы попытаетесь скрыть ещё хоть одну бумагу, это будет учтено отдельно.
Отец смотрел на него, потом на меня.
— Ты правда уничтожишь своего отца?
Я вспомнил автобус, холодный стакан кофе и фотографию Кайли у машины. Вспомнил ночи под лампой, когда мне хотелось услышать от родителей всего одну фразу: «Мы тобой гордимся».
— Нет, — сказал я. — Ты сам выбрал, чем стать. Я просто перестану называть это заботой.
Он отдал папку генералу.
Но главным наказанием для него оказалось не это.
Когда мы вернулись в академию, мать попыталась вернуть мне фуражку, которую утром забрала из моей комнаты, чтобы «сохранить для семейного альбома».
Я взял её, но не надел.
Кайли подошла к отцу и протянула ему ключи от новой машины.
— Продай её, — сказала она. — И верни деньги туда, откуда они пришли.
— Ты не можешь заставить меня.
— Могу. Я уже отказалась от договора.
Отец посмотрел на неё, будто впервые понял, что его любимая дочь тоже способна уйти из его сценария.
Мать подписала заявление о передаче личных счетов фонда и согласилась дать показания. Она не просила прощения. Пока не заслужила его. Но впервые сделала то, чего от неё никто не ожидал: поставила свою подпись рядом с правдой, а не рядом с мужем.
Дед остался в медицинском центре до тех пор, пока врачи не разрешили перевезти его в восстановительный дом на нашей земле. Я решил принять наследство, но не стал оставлять себе лагерь как частную собственность. Через неделю мы открыли его документы для академии и фонда помощи семьям погибших военнослужащих.
Генерал Харрисон предложил назвать программу моим именем.
Я отказался.
— Пусть она называется именами тех, кого не дождались домой, — сказал я.
Вечером Кайли приехала ко мне на автобусе. Она держала в руках ту самую фуражку, которую я оставил в академии.
— Я нашла внутри записку, — сказала она.
— От кого?
— От сержанта Миллера. Он написал, что человек, который умеет идти один, не обязан всю жизнь идти один.
Я провёл пальцами по серебряной булавке в форме орлиного крыла.
— Оставь себе фуражку, — сказала Кайли. — Она тебе больше не нужна.
— Нужна. Но не для того, чтобы доказывать им, кто я.
— А для чего?
Я посмотрел на плац, где новобранцы отрабатывали поворот по команде. Вдали дед стоял у старого радиоприёмника, а возле него рабочие снимали с ворот ржавую табличку прежнего фонда.
— Чтобы помнить, сколько людей помогли мне дойти сюда, пока я думал, что иду один.
Кайли улыбнулась и впервые не спросила, можно ли ей взять мою машину, форму или деньги.
Она спросила:
— Что мне сделать завтра?
Я протянул ей список дел по восстановлению лагеря.
— Начни с тех, кому никто не купил новый автомобиль.
Она кивнула.
На следующее утро над воротами появилась новая табличка. На ней не было ни моей фамилии, ни фамилии отца. Только короткая надпись, которую дед выбрал сам:
«Здесь ждут тех, кто возвращается».
И когда первый автобус остановился у ворот, я вышел навстречу — уже не один.
Пропустили начало?
