Me enviaron al rincón de una viuda ciega durante el baile, pero un desconocido dejó de sonreír al oír el insulto

—Сядь рядом с этой слепой вдовой, Каталина. На балу никто не заметит твоего отсутствия, — сказала Беатрис, улыбаясь так, будто делала мне одолжение.

В зале стало тише. Не настолько, чтобы замолчала музыка, но достаточно, чтобы я услышала короткий смешок у колонны. Я поставила бокал на серебряный поднос и почувствовала, как под пальцами дрогнуло тонкое стекло.

На мне было платье, перешитое из старого наряда моей покойной невестки. На левом рукаве осталась маленькая заплата в форме листа — я пришила её сама, потому что другого способа скрыть разошедшийся шов не нашла.

—Ты слышала меня? — Беатрис чуть наклонила голову.

—Слышала.

—Тогда не заставляй людей ждать.

Я не ответила. Подняла подол, чтобы не наступить на него, и пересекла зал. У камина, подальше от танцующих, сидела донья Мерседес. На её коленях лежал веер из слоновой кости, а руки, тонкие и холодные, покоились на рукояти трости.

—Это я, донья Мерседес, — сказала я. — Простите, что опоздала.

Она повернула лицо ко мне и сразу улыбнулась.

—Ты пришла. Значит, вечер ещё можно спасти.

Я взяла её руки в свои. От пальцев старухи пахло розовой водой и сухими гранатовыми корками — запахом её дома на окраине Керетаро.

—Сегодня в зале столько зелёных платьев, что кажется, будто сюда пригласили весь сад.

—А мужчины?

—Один в жилете, похожем на драку двух клумб.

Мерседес рассмеялась. У камина её смех звучал теплее музыки.

Я знала эту женщину третий год. Каждый четверг приезжала к ней с книгой, купленной на мои скромные деньги, и хлебом, который прятала в корзине под платком. В доме брата Томаса я вела счета, штопала рубашки и ухаживала за его дочерьми Элисой и Леонор. Томас называл меня необходимой, а Беатрис напоминала, что необходимая женщина всё равно должна быть благодарной за крышу.

—Твоя родственница снова решила наказать тебя? — тихо спросила Мерседес.

—Она отправила меня туда, где никто не станет меня искать.

—Тогда ей следует быть осторожнее. Иногда в забытых местах находят самое ценное.

Я хотела спросить, что она имеет в виду, но в этот момент музыка оборвалась. По залу прошёл шёпот: приехал дон Рафаэль Вильяроэль, самый ожидаемый гость зимы. Он вернулся из столицы после долгих лет службы и остановился у входа.

Я видела его лишь мельком. Высокий, в тёмном сюртуке, с дорожной пылью на сапогах. Он слушал даму рядом, но смотрел не на неё.

Он смотрел на нас.

Точнее, на улыбку Мерседес.

Его лицо изменилось, когда он услышал мой голос. Он сделал шаг, потом ещё один. Беатрис заметила это и выпрямилась.

—Каталина, — прошептала она, — не вздумай устраивать сцену. Дон Рафаэль не станет разговаривать с прислугой.

—Я не прислуга.

—В этом доме — почти.

Мерседес сжала мои пальцы.

—Не уходи, дитя.

Дон Рафаэль остановился перед нами. На его манжете блеснула серебряная застёжка в виде гранатового цветка.

—Донья Мерседес, — произнёс он.

Старуха подняла голову.

—Рафаэль?

Вокруг нас зашептались. Беатрис побледнела, а я почувствовала, как у меня пересохло во рту.

—Вы знакомы? — спросила я.

—Гораздо ближе, чем тебе сказали, — ответил он.

В этот момент к камину подошёл Томас. Он уже не улыбался.

—Каталина, немедленно пойдём со мной.

—Я останусь.

—Это не просьба.

Дон Рафаэль повернулся к нему.

—А вы, должно быть, брат Каталины.

—И человек, отвечающий за неё.

—С каких пор она нуждается в чьём-то разрешении, чтобы сидеть рядом с пожилой женщиной?

Томас сжал трость так, что костяшки его пальцев побелели.

Мерседес вдруг протянула руку к столику. Под её ладонью лежала плоская кожаная папка с медной застёжкой.

—Рафаэль, — сказала она, — пришло время показать ей то, что я хранила все эти годы.

Его пальцы легли на застёжку. Металл тихо щёлкнул, и крышка папки начала подниматься…

ЧАСТЬ 2

Крышка папки поднялась, но донья Мерседес остановила руку Рафаэля.

—Не здесь, — сказала она. — В этом зале слишком много ушей и слишком мало честности.

Томас шагнул вперёд.

—Я требую объяснений.

—Вы требуете слишком много для человека, который шесть лет не позволял своей сестре иметь собственную комнату, — ответил Рафаэль.

У меня внутри всё сжалось. Он не мог знать про кухню, про сырость на стенах и про то, как я спала под лестницей после рождения Леонор. Но говорил так, будто видел каждый мой день.

—Кто вы такой, чтобы вмешиваться в семейные дела? — спросил Томас.

Рафаэль посмотрел на Мерседес.

—Спросите у неё.

Старуха провела пальцами по краю папки.

—Он сын моего единственного сына, Томас. Мой внук.

В зале снова прошёл шёпот. Беатрис резко повернулась к ближайшей даме, словно хотела убедиться, что та правильно услышала.

Я смотрела на Рафаэля и вспоминала рассказы Мерседес о внуке, которого много лет держали далеко от дома. Она всегда замолкала, когда доходила до этой части.

—Вы знали, кто я? — спросила я.

—Знал, что ты Каталина Роблес. Не знал, что ты живёшь у Томаса.

—Я живу там шесть лет.

Его взгляд скользнул по моей заплате.

—И всё это время он называл тебя своей иждивенкой?

—Он называл меня сестрой, когда нуждался в работе. И обузой, когда я нуждалась в уважении.

Томас побледнел.

—Каталина, ты устала. Беатрис сказала резкость, но это был пустяк.

—Пустяк не заставляет человека краснеть перед сотней гостей.

Мерседес подняла руку.

—Замолчите оба. Я слишком долго слушала чужие оправдания.

Из глубины зала донёсся звон ложки о фарфор. Кто-то засмеялся, но смех тут же оборвался.

—Донья Мерседес, — сказал Томас, — вы не понимаете, что происходит. Каталина всегда была впечатлительной. Она сама выбрала жить у нас.

—Нет, — ответила я. — Я выбрала не оказаться на улице после смерти отца.

Слово «отец» повисло между нами. Мой отец, учитель Матео Роблес, умер с долгами. После его смерти мы продали дом, чтобы расплатиться с кредиторами. Томас тогда обнял меня и пообещал, что мне никогда не придётся просить хлеба.

Теперь я увидела, как Рафаэль посмотрел на Мерседес.

—Она ничего не знает? — спросил он.

—Знает только то, что ей позволили узнать.

Мерседес достала из папки сложенный лист. Бумага была жёлтой, края потемнели. На восковой печати виднелся гранатовый цветок.

Томас рванулся к ней.

—Вы не имеете права трогать эти бумаги.

Рафаэль перегородил ему дорогу.

—Почему?

—Потому что они принадлежат нашей семье.

—А если на них стоит имя Каталины?

У меня закружилась голова.

—Что это? — спросила я.

Мерседес провела пальцем по моей щеке.

—Твой отец оставил мне кое-что перед смертью. Он просил не отдавать тебе это, пока я не пойму, кому ты веришь.

—Вы проверяли меня?

—Нет, дитя. Я пыталась защитить тебя. Но защита иногда похожа на предательство.

Беатрис подошла ближе.

—Это нелепо. Каталина не может претендовать ни на что. У неё нет ни состояния, ни имени.

Рафаэль впервые посмотрел на неё с холодным презрением.

—У каждого имени есть история. Иногда просто находится человек, который слишком долго её прятал.

Томас резко схватил меня за локоть.

—Мы уходим.

Я вырвала руку. На коже остался красный след.

Мерседес стукнула тростью по каменному полу.

—Довольно. Позовите Хасинту.

Томас замер.

Служанка появилась у дверей почти сразу. В руках она держала небольшую деревянную шкатулку, перевязанную выцветшей лентой.

—Скажи ей, Хасинта, — произнесла Мерседес, — кто приходил к твоему господину в ночь перед смертью Матео Роблеса…

Хасинта подняла глаза на Томаса, и тот сделал шаг назад…

ЧАСТЬ 3

Хасинта не подошла к нам. Она осталась у дверей, прижимая шкатулку к груди.

За её спиной сквозняк шевелил занавеску, и огонь свечей вытягивался в одну сторону.

—Говори, — приказала Мерседес.

Хасинта сглотнула.

—В ту ночь к сеньору Матео приходил дон Томас.

В зале стало так тихо, что я услышала потрескивание дров.

—Ты лжёшь, — сказал Томас.

—Я стояла за дверью кабинета. Сеньор Матео кричал, что не подпишет бумаги. Вы сказали, что если он не передаст вам деньги, Каталина останется без дома и без средств.

Я почувствовала, как ноги стали ватными.

—Какие деньги? — спросила я.

Томас повернулся ко мне.

—Не слушай старуху. Она плохо помнит.

—Мне было сорок два года, — ответила Хасинта. — Я помню голос вашего брата лучше, чем свой.

Рафаэль взял шкатулку и поставил её на стол. Внутри лежала небольшая бухгалтерская книга, несколько расписок и металлический ключ.

Мерседес сказала:

—После смерти твоего отца мне передали эти бумаги. Матео был не вором, Каталина. Он управлял частью денег моего мужа, предназначенных для школы и помощи вдовам. Томас украл их, а затем подделал расписку, будто деньги исчезли по вине Матео.

Я смотрела на неё, не понимая.

—Но почему вы позволили продать наш дом?

—Потому что в подделанной расписке не хватало подписи свидетеля. Я искала человека, который видел правду. Хасинта боялась за жизнь сына. Остальные получили деньги от Томаса.

—А вы просто наблюдали, как я служу ему?

Голос сорвался. У Мерседес задрожали губы.

—Я следила за тобой. Хотела забрать тебя, но ты каждый раз защищала его. Я боялась, что он причинит тебе вред, если поймёт, что я знаю.

Томас засмеялся, но смех вышел сухим.

—Вы все сошли с ума. Эта книга ничего не доказывает.

Рафаэль открыл её на последней странице.

—Здесь запись твоего долга. Ниже — подпись Матео. А рядом рукой моего деда отмечено: «Получено от Томаса Роблеса в присутствии Хасинты».

Томас рванулся к книге, но Рафаэль прижал ладонь к странице.

—Не трогайте.

—Это мой брат! — выкрикнула я. — Вы хотите сказать, что он украл деньги и позволил мне думать, будто отец умер опозоренным?

Томас повернулся ко мне. На его лице уже не было привычного раздражения. Только страх.

—Я взял деньги временно. Хотел спасти дом. Потом начались долги, Беатрис заболела, девочки…

—Ты купил ей браслеты, — тихо сказала я.

Беатрис прикрыла рукой золотую цепочку на шее.

Томас замолчал.

Хасинта открыла шкатулку до конца и достала второй лист.

—Сеньор Матео спрятал это под подкладкой своего молитвенника. Он передал мне ключ и сказал отнести всё донье Мерседес, если с ним что-нибудь случится.

Мерседес протянула мне лист.

На нём стояла подпись моего отца.

«Каталина должна узнать правду, когда рядом окажется человек, который не станет измерять её ценность платьем, приданым или фамилией».

Я не смогла сдержать слёз.

Рафаэль отвёл взгляд, давая мне время.

Томас опустился на стул.

—Я хотел только сохранить семью.

—Нет, — сказала я. — Ты хотел сохранить положение. А семью использовал как щит.

В этот момент двери распахнулись. В зал вбежал посыльный, весь в дорожной пыли.

—Дон Рафаэль, извините, но это срочно. Томас Роблес отправил людей к дому доньи Мерседес. Они требуют передать им архив и уже начали выносить сундуки.

Мерседес побледнела.

—Он не мог.

Рафаэль медленно повернулся к Томасу.

—Мог. И сделал это до начала бала.

Томас поднялся, схватил со стола свою трость.

—Дом принадлежит моей семье.

—Нет, — ответила Мерседес. — Но самое страшное ты ещё не услышал.

Она повернулась ко мне и вложила в ладонь маленький ключ из шкатулки.

—В подвале есть комната, о которой ты ничего не знаешь. Там лежит последняя бумага твоего отца. Если Томас добрался до неё раньше нас, вся правда может исчезнуть вместе с этим домом…