ЧАСТЬ 4
Имя было написано карандашом на обороте больничного бланка: «Михаил Соколов. Не верьте заключению. Я жив».
Я перечитала строчку трижды.
Палата пахла антисептиком и горячим пластиком от обогревателя. На виске у меня была повязка, живот тянуло, а пальцы дрожали так сильно, что бумага шуршала в руках.
— Кто передал это? — спросила я врача.
— Мужчина у стойки регистрации. Он не назвал фамилию. Сказал, что вы поймёте.
Михаил Соколов был моим старшим братом.
В нашей семье его считали погибшим восемь лет назад. Он уехал работать на север, попал в аварию на лесной дороге, а найденные документы подтвердили смерть. Только тела никто не видел. Вера Андреевна тогда сказала, что Михаил украл деньги компании и сбежал, чтобы не отвечать.
Я поверила ей.
Потому что мне было двадцать три, я была беременна и отчаянно хотела стать частью семьи Артёма.
— Елена, вам нельзя волноваться, — предупредил врач.
— Я должна узнать, кто пришёл.
В коридоре стояла Лида. Она держала в руках мой телефон и тот самый пластиковый пакет. На её кардигане отсутствовала деревянная застёжка — видимо, оторвалась во время драки.
— Ты знала, что Михаил жив? — спросила я.
Лида закрыла глаза.
— Да.
— Сколько?
— Три года.
Я отвернулась к стене. Внутри меня поднималась такая ярость, что боль от раны показалась почти незначительной.
— Ты позволила им похоронить меня заживо, хотя знала, что можешь позвать его?
— Я пыталась защитить его.
— А меня кто должен был защитить?
Лида вошла в палату и положила папку на стул.
— Михаил нашёл документы о хищениях отца. Он собирал доказательства и скрывался, потому что Николай Петрович отправил за ним людей. Я не могла вывести его открыто. Когда ты вышла замуж за Артёма, я думала, что он не такой.
— Он закопал меня.
— Я знаю.
— Он собирался забрать мою долю.
— И не только её.
Лида открыла папку. Внутри лежал лист с подписью Артёма. Это было соглашение с частной клиникой о передаче эмбрионального материала. Внизу стояла дата за две недели до того, как я узнала о беременности.
— Они хотели заявить, что ребёнок не от Артёма, — сказала Лида. — Потом заставить тебя подписать отказ от наследственной доли. Но ты не подписала бы. Поэтому отец решил создать обстоятельства, в которых ты либо исчезнешь, либо признаешься в измене.
— А Артём?
— Он подписал всё сам.
Дверь палаты распахнулась. На пороге стоял Артём. Его лицо осунулось, на рубашке засохла земля. За ним были Николай Петрович и Вера Андреевна, но теперь они держались не рядом, а на расстоянии друг от друга.
— Выйдите, — сказала Лида.
— Я хочу поговорить с Еленой, — ответил Артём.
— Ты уже поговорил. В яме.
Он подошёл к моей кровати, но остановился у тумбочки.
— Ребёнок жив?
Я положила ладонь на живот.
— Пока да.
Он прикрыл глаза.
— Я не знал, что отец подменил второй документ.
— Но знал о первом.
— Да.
— И всё равно закопал меня.
— Я думал, ты убежишь, если увидишь бумаги. Я хотел задержать тебя до утра.
— Ты оставил рядом лопату.
Он посмотрел на свои руки.
— Это была мать.
— Но землю бросал ты.
Артём не ответил.
В этот момент в палату вошёл незнакомый мужчина в тёмной куртке. Я узнала его не по лицу, а по шраму над бровью. Такой же шрам был на фотографии Михаила, которую я хранила в коробке с детскими письмами.
— Прости, что заставил тебя ждать, — сказал он.
Я не смогла говорить.
Михаил подошёл ко мне и положил на край кровати маленький металлический жетон. Когда мы были детьми, он вырезал его из старой детали велосипеда и выгравировал наши инициалы. Я потеряла его в день, когда он якобы погиб.
— Ты оставил его в моей сумке? — прошептала я.
— Нет. Его забрал Артём, когда искал твои документы. Я нашёл жетон у него в машине и понял, что ты должна увидеть меня лично.
Артём резко поднял голову.
— Ты жив.
— Благодаря тому, что твой отец не проверил старый дренажный тоннель под садом, — ответил Михаил. — И благодаря Лиде, которая три года передавала мне копии бумаг.
Николай Петрович отступил к стене.
— Ты ничего не докажешь.
Михаил достал из папки ещё один документ.
— Здесь твоё распоряжение бухгалтерии. Если Елена исчезает до родов, её доля переходит Артёму. Подпись подтверждена экспертизой. А рядом — список переводов тем, кто помогал подменять документы.
Вера Андреевна схватила папку.
— Ты предательница! — закричала она Лиде.
— Нет, мама, — сказала Лида. — Предатель — тот, кто выкопал могилу собственной невестке и назвал это семейным разговором.
В палату вошла женщина из службы безопасности больницы. За ней стояли двое спасателей, которые вытащили меня из земли. Они не задавали вопросов. Им хватило моего рассказа, фотографий ямы и бумаг, найденных в колодце.
Николай Петрович попытался уйти, но на пороге его остановил Павел.
— Я всю жизнь работал на вас, — сказал он. — Но яму для неё вы копали уже без меня.
Эта фраза разрушила его сильнее, чем любой крик.
Артём остался у кровати.
— Елена, я отдам тебе всё, что подписал.
— Не мне.
Он нахмурился.
— Что?
— Ребёнку. Через независимого управляющего. Я не хочу, чтобы ты снова распоряжался его будущим.
Он кивнул, и этот кивок был единственным честным поступком, который я увидела от него за всю ночь.
— А ты? — спросил он.
— Я подам на развод, когда врачи разрешат. И перееду к Михаилу, пока мы не разберёмся с наследством.
— Ты больше никогда не вернёшься?
Я посмотрела на него. Перед глазами снова возникла лопата, воткнутая в землю, и его ботинки у края ямы.
— Я уже вернулась. Только не к тебе.
Через два дня Вера Андреевна подписала признание в подмене документов, потому что без этого Николай Петрович собирался свалить всё на неё. Артём передал бухгалтерии распоряжение о заморозке собственных счетов и отказался от управления компанией до окончания проверки. Он не просил меня простить его.
Лида приехала ко мне вечером. Она принесла ту самую деревянную застёжку от кардигана и положила рядом с металлическим жетоном Михаила.
— Зачем ты это сохранила? — спросила я.
— Чтобы каждый раз помнить, как близко стояла к яме.
Я не обняла её. Но позволила остаться рядом.
За стеной аппараты мерно отсчитывали сердцебиение моего ребёнка. Михаил сидел у изножья кровати и чинил старую застёжку тонкой иглой, которую попросил у медсестры.
Он поднял её и улыбнулся:
— В детстве ты всегда теряла самое важное.
Я посмотрела на жетон, на папку с доказательствами и на свою ладонь, лежавшую поверх живота.
— Нет, — ответила я. — В этот раз самое важное нашло меня само.
И в коридоре, где ещё пахло землёй с моего пальто, Михаил впервые назвал меня сестрой вслух.
Пропустили начало?
