ЧАСТЬ 4
…я перечитал строку ещё раз, потому что мозг отказывался складывать буквы в смысл.
На фотографии Изабель была моложе. Она стояла у крыльца восточного крыла, прижимая к себе младенца в белом одеяле. Рядом находился мой отец.
На обороте отец написал: «Моя дочь Анна. Её мать — Изабель Альварес. Элеонора не должна узнать, что ребёнок выжил».
Я поднял голову.
Мария стояла напротив меня, прижав Лили к плечу.
— Нет, — прошептала она.
Я посмотрел на дату.
Девятнадцать лет назад.
Потом на Марию.
Ей было двадцать восемь.
— Это не ты, — сказал я.
— Моя мать родила девочку, когда мне было девять. Я помню ребёнка. Но мне сказали, что она умерла в больнице.
Томас сжал руки на коленях.
— Изабель не умерла сразу. Она успела забрать Марию и младенца, но Элеонора нашла её. Девочку увезли люди, которым заплатили за усыновление. Изабель потом исчезла из города.
Мария покачала головой.
— Почему я ничего не знала?
Мать издала короткий, почти беззвучный смешок.
— Потому что ты была ребёнком. И потому что твоя мать сама отдала девочку.
— Замолчите, — сказал я.
Элеонора повернулась ко мне.
— Ты не понимаешь. Твой отец хотел бросить всё ради неё. Ради чужого ребёнка. Ради женщины, которая пыталась уничтожить нашу семью.
— Ты украла деньги фонда.
— Я брала только то, что считала своим.
— Ты подделала признание Изабель.
— Она всё равно умерла бы от своей лжи.
Мария будто перестала дышать.
— Где моя сестра?
Мать посмотрела на Лили.
И тогда я понял.
Лили не была дочерью Марии.
Мария подняла подбородок.
— Это моя дочь. Но вы думаете, что узнали её?
Элеонора не ответила.
Томас достал из коробки ещё один лист — справку из клиники, старую, пожелтевшую, с номером, который совпадал с номером на фотографии.
— Ребёнка не усыновили, — сказал он. — Её передали в приют под чужим именем. Я искал её много лет. В прошлом месяце нашёл запись о девочке Аннабель Альварес. Её удочерила семья из соседнего округа.
Мария сжала Лили крепче.
— Но это не может быть…
— Аннабель — это я, — тихо сказала она.
Все повернулись к ней.
Она смотрела на старую фотографию, и лицо её медленно менялось. Не от страха. От боли, которая наконец получила адрес.
— Мама всю жизнь говорила, что ребёнок умер. А потом, перед смертью, она попросила меня никогда не возвращаться в этот дом.
— Ты не знала, что твой отец — мой отец? — спросил я.
— Я не знала даже, что у меня был отец.
Моя мать опустилась на край стола.
— Я хотела сохранить компанию.
— Нет, — сказал я. — Ты хотела сохранить власть.
Барк раскрыл рот, но Элеонора перебила его:
— Ты думаешь, фонд спасёт этих людей? Он разорит тебя. Именно поэтому я подписала соглашение с покупателем. Деньги должны были закрыть долги компании.
Я посмотрел на ведомости.
— Какие долги?
Барк вздрогнул.
— Госпожа Коул, вы не говорили ему о займах.
Элеонора резко взглянула на него.
Он достал из папки другой документ.
— Ваша мать заложила акции семейной компании. Покупатель уже перечислил аванс. Если сделка сорвётся, она потеряет контрольный пакет.
Вот чего она добивалась.
Не спасения.
Она продавала восточное крыло, чтобы закрыть собственные долги, а потом собиралась удержать компанию через заложенные акции.
В этот момент зазвонил мой телефон.
— Эван, это доктор Сэмюэл Рид, — сказал голос из медицинского центра. — Мы нашли карту вашего отца. В ней указано вещество, вызвавшее его остановку сердца. И ещё есть имя человека, который принёс ему лекарство в тот вечер.
Я посмотрел на мать.
— Кто это был?
Доктор назвал имя.
Я закрыл глаза.
Это был не Барк.
Не Томас.
Это был мой собственный дядя Виктор, брат матери, который пять лет считался погибшим в аварии.
Элеонора побледнела.
— Он жив, — прошептала она.
— Жив и сегодня утром пришёл в клинику, — ответил доктор. — Он оставил адрес и попросил передать: «Пусть Эван приедет один».
Через час я нашёл Виктора в старой мастерской за железнодорожными путями. Он сидел у верстака, перебирая ржавые детали часов. На правой руке у него не хватало двух пальцев.
— Я не убивал твоего отца, — сказал он вместо приветствия.
— Но помогал ему?
— Я принёс лекарство. Думал, оно от боли. Твоя мать сказала, что отец страдает.
— А потом инсценировал свою смерть?
— Она приказала. Я понял, что произошло, когда было поздно.
Он протянул мне бухгалтерскую книгу.
На каждой странице стояли даты, суммы и подписи Элеоноры. Последняя запись была сделана за день до смерти отца.
— Почему вы молчали пять лет?
Виктор посмотрел на металлическую стружку под ногами.
— Потому что она сказала, что уничтожит Изабель. А потом я узнал, что Изабель уже умерла. Мне стало нечем её спасать.
Я вернулся в поместье с книгой в руках.
Мать ждала меня в кабинете. На столе лежал договор продажи. Рядом стояла ручка с чёрным пером, которую отец использовал для всех важных решений.
— Подпиши, — сказала она.
— Нет.
— Ты не понимаешь, что потеряешь.
— Компания останется без тебя. Восточное крыло перейдёт фонду. Все сотрудники получат право жить там по условиям завещания.
— А я?
Я положил перед ней бухгалтерскую книгу.
— Ты получишь возможность рассказать правду сама.
Она провела пальцами по обложке.
— Ты посадишь собственную мать?
— Я не знаю, что решит Виктор и что сделают остальные. Но я больше не стану прятать документы ради твоего спокойствия.
Элеонора долго смотрела на меня.
— Твой отец всегда выбирал чужих людей.
— Нет. Он выбирал тех, кого ты считала чужими.
В коридоре Мария держала Лили за руку. Девочка увидела меня и подбежала, но остановилась у порога.
— Эфан, ты будешь злой?
Я опустился перед ней на колени.
— Не на тебя.
— А на бабушку?
Я посмотрел через плечо. Элеонора сидела возле стола, рядом с договором, который должен был сделать её сильнее, а теперь превращался в доказательство её падения.
— Я буду честным, — сказал я.
Лили подумала и протянула мне латунный колокольчик.
— Тогда подержи. Чтобы не потеряться.
Я взял его.
В тот же вечер мы открыли восточное крыло для работников. В старой игровой Мария нашла за обоями ещё одну записку Изабель. Там было всего несколько слов: «Если она когда-нибудь вернётся, пусть знает: я не бросила её».
Мария читала записку, прижимая лист к груди. Лили сидела на ковре и строила башню из кубиков. Томас чинил разбитую оконную раму. Барк звонил покупателю и отменял сделку. Виктор ждал своего разговора с адвокатом, но я не позволил никому назвать это концом.
Потому что конец был бы слишком простым словом для пяти лет лжи.
Элеонора не попросила прощения. Она лишь спросила, можно ли оставить ей комнату в доме до тех пор, пока не решатся дела.
Я ответил:
— Можно. Но не в восточном крыле.
Она кивнула и впервые сама убрала со стола договор продажи.
Утром я снова сидел под дубом. На этот раз телефон лежал рядом, но я не смотрел на экран. Лили забралась мне на грудь, как в первый день, и приложила ухо к моему сердцу.
— Оно громко стучит, — сказала она.
— Наверное, ему есть что сказать.
— А ты теперь знаешь, кто твоя семья?
Я посмотрел на Марию, стоявшую у оранжереи с письмом Изабель в руках, и на восточное крыло, где за окнами уже смеялись дети сотрудников.
Потом поднёс латунный колокольчик к ветру.
Он прозвенел над садом голосом, которого этот дом ждал девятнадцать лет.
Пропустили начало?
