ЧАСТЬ 4

В первой строке стояло: «Я, Уильям Рид, признаю, что приказал скрыть рождение Софии и подделать документы».

Ниже шла дата.

За четыре дня до смерти Эвелин.

Я держал лист двумя пальцами, потому что руки перестали слушаться. Виктор заметил это и резко двинулся к столу.

— Отдайте.

— Ты знал.

— Я знал, что ваш отец боялся скандала.

— Ты знал, что он убил Эвелин?

— Не произносите этого.

— Почему? Потому что стены услышат?

Виктор остановился. На его манжете блеснула золотая запонка в форме герба Ридов — такая же, какую Уильям носил каждый день.

Роза отступила к книжному шкафу. За дверью кабинета дети продолжали играть, не понимая, что их фамилия только что раскололась надвое.

— Виктор, — сказал я. — Где София была в день аварии?

Он сжал челюсть.

— У Розы.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что следил за ней.

— Кто ещё знал?

— Ваш отец.

Я положил лист на стол.

— Он приказал испортить тормоза?

Виктор смотрел на бумагу, словно надеялся, что буквы исчезнут. Потом провёл ладонью по лицу.

— Он приказал напугать Эвелин. Хотел заставить её подписать отказ от акций. Машина должна была остановиться на обочине, но человек, которого он нанял, сделал работу хуже, чем обещал.

Роза прикрыла рот ладонью.

— Вы знали, что она может погибнуть.

— Я не приказывал убивать её!

— Но спрятал это.

— Я пытался удержать компанию!

— Нет, — сказала я? Нет. Рассказчик мужчина. Need correct: — Нет, — сказал я. — Ты удерживал власть.

Виктор дёрнулся, будто я ударил его.

— Если бы компания развалилась, тысячи людей потеряли бы работу.

— А ты сохранил компанию, уничтожив женщину и отняв у ребёнка имя.

Он посмотрел на папку.

— Если вы отнесёте это наружу, фонд заморозят. Акции рухнут. Вы потеряете всё.

— Я уже потерял Эвелин.

За дверью раздался детский плач.

Eli ударился коленом о деревянную коробку. София тут же начала его утешать, гладя по волосам так же, как когда-то Эвелин гладила меня после бессонных ночей.

Я вышел в коридор и поднял сына на руки.

— Папа, София будет жить у нас? — спросил он.

Я посмотрел на Розу.

Она стояла с прижатой к груди серебряной подвеской.

— Это решит Натаниэль, — сказала она.

София подошла ко мне и протянула ладонь.

— Можно я покажу тебе танец?

Я присел перед ней.

— Можно.

Она включила музыку с маленького проигрывателя, который Эвелин когда-то подарила Розе. Игла зашипела, и первые ноты разлились по коридору.

Виктор вышел следом.

— Вы не можете просто забрать ребёнка.

— Я не собираюсь забирать Софию у Розы.

Он моргнул.

— Тогда чего вы хотите?

— Чтобы она больше никогда не жила в страхе.

На следующий день я созвал совет семейного фонда не в закрытом кабинете, а в бальном зале. Там были управляющие, бухгалтер, старый нотариус Уильяма и человек, которого Виктор не ожидал увидеть.

Это был доктор Самуэль Крейн — врач, подписавший свидетельство о смерти младенца.

Он вошёл, опираясь на трость, и положил на стол оригинальный журнал родильного дома.

— Я молчал два года, — сказал он. — Потому что боялся Уильяма. Но теперь боюсь не его, а того, что его ложь продолжит жить после него.

В журнале стояла настоящая запись: девочка родилась живой. Рядом была подпись Эвелин и отпечаток моего большого пальца.

Доктор признался, что Уильям заставил его оформить поддельную справку, а Виктор принёс деньги и забрал настоящий лист.

Виктор вскочил.

— Вы старик, который хочет спасти себя!

— Возможно, — ответил доктор. — Но подделка всё равно останется подделкой.

Нотариус вскрыл завещание Уильяма. Все думали, что контрольный пакет достанется Виктору, если со мной что-то случится. Но в дополнительном пункте, подписанном за неделю до смерти Эвелин, Уильям лишал Виктора наследства за «самовольное распоряжение семейными средствами».

Виктор побледнел.

Оказалось, он не просто помогал Уильяму. Он воровал из фонда, чтобы покрыть собственные долги. Шантаж Софией был последней попыткой получить деньги и покинуть страну.

Я мог немедленно отдать документы властям. Но прежде должен был решить, что делать с Розой.

Вечером мы сидели в музыкальной гостиной. София рисовала мелом балетные туфли на чёрной доске, а Eli раскладывал рядом деревянных лошадок.

— Я не отдам её, — сказала Роза.

— Я знаю.

— Даже если вы её отец?

— Особенно поэтому.

Она долго смотрела на меня.

— Эвелин говорила, что вы любите детей, но не умеете быть рядом.

— Она была права.

— Вы хотите стать её отцом сейчас?

Я посмотрел на Софию. Она держала мел двумя пальцами, как Эвелин держала карандаш, когда подписывала счета.

— Я хочу заслужить право называться её отцом. Но не ценой того, что она потеряет мать.

Роза заплакала тихо, беззвучно. Потом достала из кармана заявление, которое Эвелин оставила вместе с письмом. В нём было указано, что Роза должна стать официальным опекуном Софии, а я — признать отцовство и открыть для дочери личный траст.

Эвелин продумала всё.

Даже мою нерешительность.

Я подписал документы, не передавая Розе ни дома, ни ребёнка, ни права решать за неё. Я просто добавил свою подпись туда, где её не хватало три года.

Виктор потерял должность, доступ к фонду и всё состояние, которое надеялся получить. Но я не позволил превратить это в публичное представление. Его признания и бумаги передали тем, кто должен был разбираться с преступлениями, а сам фонд продолжил работу без фамильных тайн и тайных счетов.

Мамин старый балетный зал я не закрыл.

Я передал его местной школе танцев и назвал в честь Эвелин. Роза стала там администратором, а София получила право приходить в любой день, когда ей хотелось танцевать.

В первый вечер после подписания документов София снова включила «Лунный свет».

Eli сел на пол и приготовился хлопать.

Я стоял у стены, пока дочь поднимала руки. Потом она остановилась и протянула мне ладонь.

— Папа, ты будешь танцевать?

Я вспомнил, как когда-то не замечал этих движений, потому что думал только о договорах, долгах и словах отца.

— Не умею, — признался я.

— Я научу.

Роза улыбнулась сквозь слёзы.

— У Эвелин тоже не сразу получалось.

Я вышел на паркет. София положила мою ладонь себе на плечо и строго сказала:

— Не наступай на музыку.

— Постараюсь.