Муж вызвал меня в родильное отделение и попросил сесть рядом с чужой девочкой — после его шёпота у меня задрожали руки

Во вторник в половине третьего дня мой муж позвонил мне из родильного отделения и сказал, что рядом с ним лежит девочка, которую я должна увидеть немедленно.

— Эмили, приезжай, — произнёс Джеймс.

Я стояла посреди кухни в футболке, испачканной мукой, а на плите кипел суп.

— Что случилось?

— Здесь ребёнок.

— Джеймс, чей ребёнок?

Он замолчал так надолго, что я услышала, как в гостиной наши мальчики спорят из-за игровой приставки.

— Просто приезжай, — сказал он наконец. — Пожалуйста.

Я выключила плиту, схватила ключи и даже не переоделась. В нашей семье слово «ребёнок» всегда звучало громче остальных.

У нас было трое сыновей: девятилетний Оуэн, семилетний Майлз и четырёхлетний Бен. Они были шумными, вечно голодными и удивительно ласковыми. После рождения Бена мы с Джеймсом мечтали о дочери, но врач, изучив мои анализы, попросила мужа войти в кабинет и закрыть дверь.

— Четвёртая беременность, скорее всего, убьёт вас, — сказала она.

Не «может быть». Не «существует риск».

Скорее всего.

Я спросила, есть ли хоть какой-то безопасный вариант. Врач покачала головой. Через год я спросила снова. Потом ещё раз, уже в другой клинике. Ответ оставался прежним.

Мы хотели девочку. Господи, как хотели.

Имя я придумала ещё в девятнадцать лет — Лилиан. Джеймс почти никогда его не произносил, но в гараже хранил коробку с крошечными платьями, мягкими носками и серебряной погремушкой в форме луны. Каждый раз, когда я предлагала всё выбросить, он отвечал:

— В следующем месяце.

Потом я перестала говорить о дочери. Так люди закрывают тему, которая на самом деле не закрыта: перестают произносить её вслух.

Последний раз Джеймс взял меня за руку и сказал:

— Нашим мальчикам нужна живая мама. Дочь не стоит твоей жизни.

Я поверила ему.

В больнице он ждал меня у стеклянных дверей родильного коридора. Пальто было застёгнуто до подбородка, хотя внутри стояла жара. На правом рукаве виднелось белое пятно от медицинского порошка.

А глаза у него были красными.

Я никогда не видела, чтобы Джеймс плакал.

— Ты объяснишь? — спросила я.

Он посмотрел на меня, потом на дверь палаты.

За стеклом стояла пластиковая люлька. В ней лежал маленький свёрток под бледно-розовым одеялом. Из-под вязаной шапочки выбивалась прядь тёмных волос.

Девочка.

У меня подкашивались ноги.

— Сядь, Эмили, — прошептал Джеймс.

— Чья она?

Он провёл ладонью по лицу и сжал пальцы, будто пытался удержать ими собственное признание.

— Её мать попросила, чтобы я привёл тебя.

— Почему?

— Потому что она хочет поговорить с тобой до того, как подпишет бумаги.

Я вцепилась в край металлического стула. Холод пробрался сквозь тонкую ткань брюк.

— Какие бумаги?

Джеймс поднял глаза.

— Эмили, сначала тебе нужно узнать, как эта девочка здесь оказалась. И кто она для нас.

В этот момент из палаты вышла женщина в зелёной форме, прижимая к груди плоскую коричневую папку. Она остановилась перед нами и посмотрела прямо на Джеймса.

— Вы всё-таки рассказали ей? — спросила она.

Джеймс кивнул.

Женщина протянула папку мне. Я потянулась к ней, но в последний момент её пальцы крепче сомкнулись на обложке…

ЧАСТЬ 2

— Подождите, — сказала женщина. — Сначала она должна войти одна.

Я посмотрела на Джеймса.

— Войти куда?

— В палату, — ответил он.

— К женщине, которая родила эту девочку?

Он отвёл взгляд.

Внутри меня поднялось что-то горячее и тяжёлое. Я приехала сюда, думая, что произошла беда. Теперь передо мной лежала новорождённая дочь, а мой муж выглядел так, будто уже давно живёт внутри этой тайны.

— Джеймс, ты знал о ребёнке до сегодняшнего дня?

— Да.

Одно слово ударило сильнее пощёчины.

— Сколько?

— Несколько месяцев.

— Несколько месяцев ты знал о девочке и ничего мне не сказал?

Медсестра опустила папку на соседний стул. На её обложке была наклеена маленькая белая бирка с номером палаты. Я провела пальцем по шероховатому краю и почувствовала, как ноготь зацепился за скобу.

— Я хотел сначала убедиться, что всё получится, — сказал Джеймс.

— Что именно должно было получиться?

Он открыл рот, но из палаты донёсся слабый детский плач. Не громкий. Скорее жалобный, будто девочка звала кого-то конкретного.

И Джеймс вздрогнул.

Я вошла.

В палате пахло антисептиком, молоком и горячим хлопком. У окна лежала молодая женщина. Её лицо было почти прозрачным, губы сухими, а на запястье стояла капельница. Ей было не больше тридцати пяти.

Она повернула голову и сразу посмотрела на меня.

— Вы Эмили?

— Да.

— Я Клэр.

Её голос был едва слышным.

— Вы просили меня прийти?

Клэр кивнула.

— Я просила Джеймса привести вас. Он сказал, что вы не согласитесь, если узнаете всё от него по телефону.

Я почувствовала, как внутри что-то обрывается.

— Что я должна узнать?

Клэр посмотрела на люльку.

— Она ваша.

За моей спиной Джеймс резко вдохнул.

— Не говори так, — сказал он.

— А как мне говорить? — Клэр попыталась улыбнуться, но лицо исказила боль. — Девочка создана из их клеток. Из их замороженного эмбриона. Я только выносила её.

В палате стало так тихо, что я услышала капли в прозрачной трубке.

Я повернулась к мужу.

— Что она сказала?

Джеймс шагнул ко мне.

— Эмили, я хотел объяснить дома.

— Дома? После того как привёз меня смотреть на нашего ребёнка?

— Я не знал, как ты отреагируешь.

— Ты не имел права решать за меня.

— Я думал, что ты скажешь нет.

Клэр закрыла глаза.

— Он не заставлял меня, — прошептала она. — Я сама согласилась. Но у меня нашли тяжёлое заболевание сердца. Врачи говорят, что после родов состояние может резко ухудшиться.

Я смотрела на её впалые щёки и не могла вдохнуть полной грудью.

— Почему я? Почему не другая семья?

Клэр с трудом подняла руку и указала на папку за дверью.

— Потому что Джеймс сказал, что вы всю жизнь мечтали о дочери. И потому что я видела, как вы разговаривали с мальчиками, когда он показывал мне фотографии.

— Ты показывал ей наши фотографии? — спросила я.

Джеймс побледнел.

— Я хотел доказать, что ты будешь её любить.

— Мне не нужно было ничего доказывать.

Я подошла к люльке. Девочка шевельнула пальцами, и крошечный ноготь блеснул под лампой. На бирке возле её одеяла было написано: «Девочка Клэр Морган. Временное имя — Лилиан».

Моё имя.

То самое, которое я никому не напоминала одиннадцать лет.

— Откуда они знают это имя? — спросила я.

Джеймс опустил голову.

Клэр посмотрела на него, и в её взгляде впервые появилась тревога.

— Джеймс, ты ведь сказал ей не всё?

Я повернулась к мужу.

— Что ещё ты от меня скрыл?

Он сделал шаг назад. В коридоре за стеклом кто-то уронил металлический поднос, и звон прокатился по стенам.

— Я подписал договор, — произнёс он. — Но там есть пункт, о котором я узнал только сегодня утром.

Клэр сжала край простыни.

— Эмили, если он не скажет, я скажу сама.

Она посмотрела на папку, затем на девочку.

— После родов ребёнок должен был перейти к вам. Но теперь клиника утверждает, что подпись Джеймса недействительна. А человек, который оплатил процедуру, требует забрать Лилиан себе…

ЧАСТЬ 3

— Кто оплатил? — спросила я.

Джеймс не ответил.

Клэр закрыла глаза, и по её виску скатилась тонкая капля пота.

— Его отец, — сказала она.

Я посмотрела на мужа.

— Твой отец?

— Он узнал о процедуре, — произнёс Джеймс. — Я не хотел его вмешательства.

— Но взял его деньги.

— Я думал, что смогу вернуть всё до рождения.

Папка лежала на стуле между нами, как тяжёлый камень. Я открыла её. Внутри были медицинские счета, согласие на перенос эмбриона, копия моего старого заключения о беременности и несколько листов с подписями.

На последней странице стояло имя: «Говард Рид».

Мой свёкр.

Ниже была его подпись и фраза о том, что он «временно финансирует программу в интересах семьи», сохраняя право определить место проживания ребёнка при нарушении условий.

— Что это за условие? — спросила я.

Джеймс молчал.

Клэр попыталась приподняться, но прибор у её кровати тревожно запищал.

— Он хотел, чтобы девочка досталась его дочери, — сказала она. — Джеймсу он сказал, что это будет «правильная семья». Но в документах указал: ребёнок должен жить в доме вашей сестры Мэрилин.

Я перечитала строчку.

Мэрилин не могла иметь детей. Она годами говорила об усыновлении, но Говард считал, что чужой ребёнок «не продолжит кровь Ридов».

— Ты собирался отдать нашу дочь своей сестре? — спросила я.

— Нет.

— Тогда почему подписал?

— Потому что Говард обещал оплатить лечение Клэр и процедуру. Я думал, что подпись ничего не значит, если мы с тобой будем вместе.

— Ты думал, что можно купить время моей жизнью и потом попросить меня простить?

Он побледнел.

— Я думал, что наконец исполню твою мечту.

Эти слова оказались страшнее всего.

Я взглянула на девочку. Она спала, приоткрыв рот, и одна тонкая прядь волос лежала у неё на щеке.

— Ты не исполнил мою мечту, Джеймс. Ты украл у меня право решить, хочу ли я снова рискнуть сердцем, семьёй и собой.

Дверь открылась. В палату вошёл высокий мужчина в дорогом пальто. Говард Рид держал в руке трость с серебряной рукоятью, хотя никогда не нуждался в ней. За ним шла Мэрилин.

— Достаточно спектакля, — сказал Говард. — Ребёнка забираем.

Джеймс встал между ним и люлькой.

— Ты не прикоснёшься к ней.

— Я оплатил всё.

— Это моя дочь.

— По документам она пока ничья.

Мэрилин посмотрела на меня. Её пальцы дрожали, а на большом пальце темнело пятно от чернил.

— Эмили, я не знала, что он скрыл от вас договор.

— Но знала о девочке?

— Да.

— И молчала?

Мэрилин заплакала.

— Я думала, Джеймс согласился. Отец сказал, что ты не способна выносить ребёнка и никогда не захочешь усыновить. Он сказал, что девочка будет в семье.

Говард ударил тростью по полу.

— Я сказал достаточно.

Клэр неожиданно села, сорвав с пальца датчик.

— Нет, — прошептала она. — Вы сказали, что если я заговорю, вы отмените оплату лечения.

Говард замер.

— Клэр, вы в тяжёлом состоянии.

— Поэтому я и попросила социального работника прийти. Все мои слова записаны в заявлении, которое я подписала утром. А ещё я указала настоящее условие сделки: Джеймс обещал вернуть деньги и забрать дочь вместе с Эмили.

Мэрилин закрыла лицо ладонями.

Я повернулась к Джеймсу.

— Ты обещал это Клэр?

— Да.

— А мне не сказал.

— Я боялся, что ты уйдёшь.

Говард усмехнулся.

— Она уйдёт, когда узнает, что вы заложили дом ради этой авантюры.

Джеймс резко посмотрел на него.

— Что?

Говард вынул из кармана сложенный лист.

— Дом уже передан в обеспечение. Без него ты не вернёшь деньги.

У меня похолодели пальцы.

В этот момент телефон Джеймса зазвонил. На экране высветился номер нашего банка. Он ответил, и лицо его изменилось.

— Говорите.

Несколько секунд он слушал.

Потом посмотрел на меня.

— Эмили, они сообщили о снятии денег с нашего общего счёта. Кто-то перевёл всю сумму на счёт Говарда сегодня утром…