ЧАСТЬ 4
— Артём, — сказал голос в телефоне, — мы получили срочное требование изменить получателя средств. И его подали сегодня утром от имени вашей будущей супруги. Но есть ещё одна проблема: вместе с требованием пришло уведомление о попытке вывести деньги со счёта девочек.
Я посмотрел на Дженну.
Она стояла под светом проектора, и на её лице больше не было ни праздничной улыбки, ни притворной растерянности.
— Это невозможно, — сказала она.
— Возможно, — ответил я. — Потому что заявление подписано твоим именем.
— Я ничего не выводила.
— Тогда кто это сделал?
Карен резко схватила дочь за локоть.
— Не говори ничего.
Именно это движение всё изменило.
Не слова. Не документы на экране. Не мой рассказ о кухне и телефонном разговоре. Карен потянула Дженну к боковой двери так, будто они собирались уйти через служебный коридор.
Михаил перегородил им путь тростью.
— Не советую.
— Уберите её, — бросила Карен. — Это частное мероприятие.
— Вы ошиблись, — сказала Елена. — Здесь присутствуют представители фонда, который управляет средствами девочек. И они всё слышали.
В дальнем конце зала я заметил двух мужчин, которых не знал. Один держал папку с эмблемой страховой компании, другой разговаривал по телефону. Я не приглашал их. Они приехали после звонка Михаила, когда тот понял, что Карен подала новое требование утром.
Дженна посмотрела на меня.
— Ты устроил это, чтобы унизить меня?
— Я устроил это, чтобы ты не смогла сказать, будто я всё придумал.
— Я любила тебя.
Эта фраза больно ударила, потому что когда-то я мечтал услышать её именно от неё. Но теперь она звучала рядом с цифрами, комиссиями и словами «чужие дети».
— Любовь не требует, чтобы десятилетние девочки репетировали отказ от семьи, — сказал я.
— Ты не понимаешь, что я переживала! — Дженна сорвалась на крик. — Я просыпалась ночью и слышала, как они плачут. Я должна была готовить, водить их в школу, жить в доме, где всё напоминает о твоей матери. Я хотела хоть что-то, что принадлежало бы мне.
— Тебе не принадлежал мой дом.
— Мне принадлежала ты!
— Нет. Я не имущество.
Лили за моей спиной тихо вдохнула. Я обернулся. Она держала Майю за плечо, и обе смотрели не на Дженну, а на меня.
Майя спросила:
— Мы можем уйти отсюда?
— Да.
Я хотел вывести их немедленно, но Михаил остановил меня.
— Сначала пусть подпишет отказ от всех заявлений, — сказал он Дженне. — Иначе завтра она снова назовёт это недоразумением.
Страховой представитель положил на стол три листа.
— Здесь отказ от претензий на дом, прекращение процедуры усыновления и признание того, что она не является законным представителем девочек. Подписывать её никто не заставляет. Но до выяснения обстоятельств средства будут полностью заблокированы, а документы передадут в независимую комиссию.
Карен засмеялась коротко и нервно.
— Вы думаете, это меня остановит? У меня есть связи.
— У вас была комиссия, — сказал Михаил. — И вы её потеряли.
Он положил перед ней копию договора с агентством. Там, где стояла сумма вознаграждения, красной ручкой было написано: «Отменено в связи с конфликтом интересов».
Карен взглянула на дочь.
— Подпиши.
Дженна медленно взяла ручку.
— Ты сказала, что всё будет законно.
— Я сказала, что всё будет быстро.
— Ты сказала, что Артём ничего не заметит.
В её голосе прозвучало не раскаяние, а ужас человека, который понял: его использовали так же, как он собирался использовать меня.
Она подписала первый лист. Потом второй. На третьем остановилась.
— Если я подпишу это, у меня не останется ничего.
— Останется твоя жизнь, — ответил я. — Но она больше не будет связана со мной и с девочками.
— Ты правда отменишь свадьбу?
— Её уже нет.
Я снял с пальца обручальное кольцо. Камень зацепился за край салфетки, и несколько секунд я не мог его снять. Дженна смотрела на мою руку, будто именно это движение было страшнее всех экранов.
Я положил кольцо рядом с бумагами.
— Забери.
— Не хочу.
— Тогда оставь его здесь. Но оно больше ничего не обещает.
Дженна отвернулась. Её отец подошёл к ней и тихо сказал:
— Поедем домой.
— Ты тоже мне не веришь?
— Я верю документам, — ответил он. — И девочкам.
Карен осталась возле стола одна. Утром она собиралась получить комиссию с продажи дома, вечером потеряла и сделку, и доверие мужа, и поддержку собственной дочери. Но я не чувствовал победы. Только усталость.
Мы с Лили и Майей вышли в маленькую комнату для гостей. Там стоял круглый стол, на котором лежали нетронутые пирожные. Майя села, а Лили долго крутила в пальцах лунную заколку.
— Ты злишься на нас? — спросила она.
— За что?
— За то, что всё стало так сложно.
Я опустился перед ними на колени.
— Сложно стало не из-за вас. Вы не проблема. Вы мои сестры.
— Но ты теперь не женишься, — сказала Майя.
— Да.
— И не жалеешь?
Я посмотрел на две маленькие ладони, лежавшие на столе рядом друг с другом.
— Жалею только о том, что поверил ей раньше, чем услышал вас.
Лили приколола луну к моему рукаву.
— Тогда пусть она будет у тебя.
— Это твой талисман.
— Сегодня он нужен тебе.
Мы вернулись в зал, когда представители страховой компании уже собирали документы. Михаил передал мне письмо матери. Он хранил его шесть месяцев и всё это время ждал момента, когда я смогу прочитать его без чужого давления.
В письме мама написала, что не просит меня становиться идеальным отцом. Она просит только одного: не позволять взрослым объяснять девочкам, что за заботу о них нужно расплачиваться собственной семьёй.
Я дочитал до конца и сжал бумагу.
Елена предложила оформить для девочек постоянную поддержку: психолога, помощницу по дому и занятия после школы. Я сначала хотел отказаться из гордости, но Майя тихо сказала:
— Артём, можно не делать вид, что ты всё умеешь?
И я согласился.
Дом остался за Лили и Майей. Страховые деньги заблокировали до полной проверки, а затем перевели на защищённый счёт, которым я мог пользоваться только вместе с Михаилом и представителем фонда. Карен получила официальное уведомление об отмене сделки и лишилась своей комиссии. Дженна не получила ни дома, ни денег, ни свадьбы.
Но самым тяжёлым для неё стало другое.
На следующий день она приехала к школе и попросила увидеть сестёр. Елена позвонила мне, а потом спросила девочек, хотят ли они разговаривать.
Лили отказалась.
Майя согласилась, но только в присутствии Елены.
Я ждал в коридоре. На стене висели детские рисунки, и среди них была работа Майи: дом с тремя окнами и четырьмя фигурами во дворе. Раньше я бы спросил, почему фигур четыре. Теперь понял: в одном окне она нарисовала маму.
Через десять минут Майя вышла.
— Что она сказала? — спросил я.
— Что ей стыдно.
— А ты что ответила?
Майя пожала плечами.
— Я сказала, что стыдно должно быть не за то, что она не смогла нас любить. Стыдно за то, что она хотела, чтобы мы врали.
Я кивнул.
— Ты правильно сказала.
— Я знаю.
Это была первая шутка за весь день, и я улыбнулся.
Вечером мы вернулись в дом. На кухне всё ещё пахло корицей. Я достал из ящика три чашки, а Лили поставила на стол тарелку с пирогом, который сама испекла по маминому рецепту. Получился он слишком сладким и немного пригорел с краю.
— Не говори, что невкусно, — предупредила она.
— Я и не собирался.
Майя сняла лунную заколку с моего рукава и прикрепила её к ручке кухонного шкафа.
— Пусть висит здесь.
— Почему?
— Чтобы мы помнили: если кто-то снова придёт за нашим домом, ему придётся сначала объяснить всё этой луне.
Я рассмеялся. Девочки тоже.
А потом Майя открыла мамину тетрадь с рецептами и нашла между страницами ещё одну записку. На ней было всего несколько слов, написанных знакомым нажимом:
«Артём, когда они начнут спорить о деньгах, спроси девочек, чего хотят они».
Я посмотрел на Лили и Майю.
— Ну что, хозяйки дома? Что приготовим завтра?
Лили подняла руку, как на уроке.
— Завтрак для троих.
— И пирог без угольного края, — добавила Майя.
Лунная заколка качнулась на ручке шкафа, когда девочки одновременно потянулись за мукой.
Пропустили начало?
