ЧАСТЬ 4
Матвей поднял глаза на меня, а Анна сжала край своей сумки.
— Кто? — спросила она.
Врач оглянулся на коридор.
— Не здесь. Пройдём в кабинет.
Мы вошли в маленькую комнату с металлическим столом. На стене висел календарь, раскрытый на странице с нарисованным маяком. Врач положил перед нами папку.
— Платежи поступали через фонд «Мост», — сказал он. — Фонд закрыли после смерти его основателя. Но последние переводы приходили с личного счёта женщины по имени Елена Морозова.
Я поднял голову.
Моей матери звали Елена.
— Она умерла двадцать два года назад, — сказал я.
— Именно поэтому мы и не понимаем, как платежи продолжались.
Матвей смотрел на меня.
— Вы знали, что у вашей матери был фонд?
— Она помогала студентам и бедным семьям. Но я не знал, что…
Я замолчал.
На первом листе стояла подпись моей матери. На втором — подпись бухгалтера фонда. На третьем — короткая записка, прикреплённая скрепкой.
«Оплачивать лечение мальчика Анны Ветровой до полного выздоровления. Не сообщать Даниэлю».
Дата была поставлена за шесть месяцев до смерти Елены.
Я узнал почерк матери. Она писала крупно, с сильным нажимом, будто каждое слово вырезала на бумаге.
— Карол не платила за его лечение, — сказала Анна.
— Она думала, что платила, — ответил я.
Доктор нахмурился.
— Кто бы ни вносил деньги, сейчас это не главное. Матвею нужен донор. Ваш анализ покажет, подходите ли вы.
Матвей встал.
— Я не буду сдавать кровь.
— Ты имеешь право отказаться, — сказал врач. — Но состояние ухудшается.
Матвей посмотрел на меня.
— А вы согласитесь?
— Если ты позволишь проверить.
— Даже если я скажу, что после этого не хочу видеть вас?
— Даже тогда.
Он долго молчал, затем протянул руку медсестре.
— Берите.
Через два часа меня усадили в процедурном кабинете. Игла вошла в вену, и тёмная кровь побежала в прозрачную пробирку. Я смотрел на неё и думал, что тридцать пять лет назад эта кровь уже была частью Матвея, а я ничего об этом не знал.
Матвей сидел в коридоре. Анна принесла ему воду, но он не притронулся к стакану.
— Ты можешь ненавидеть Карол, — сказал я.
— Я не знаю, ненавижу ли.
— Я тоже.
— Но она украла у вас правду.
— Да.
— А вы всё равно называете её любимой?
Этот вопрос ударил сильнее, чем я ожидал.
— Я любил женщину, которой она была рядом со мной. И теперь пытаюсь понять, сколько в ней было страха, а сколько жестокости.
Анна тихо сказала:
— Она боялась, что если ты узнаешь о ребёнке, то выберешь меня.
— Она не дала мне возможности выбрать.
— Но последние годы пыталась исправить то, что сделала.
— Почему не сказала сама?
Анна достала из сумки конверт.
— Потому что я попросила её не говорить.
Я посмотрел на неё.
— Ты?
— Да. Когда она пришла ко мне три года назад, я хотела позвонить тебе. Но Матвей узнал о болезни и сказал, что не хочет быть причиной разрушения чужой семьи. Он боялся, что ты приедешь из жалости.
Матвей отвернулся.
— Я не хотел отца, который пришёл бы только потому, что его жена умирает.
— Я приехал не из жалости, — сказал я. — Я приехал, потому что всю жизнь думал, будто потерял одну любовь. Оказалось, я потерял двоих людей.
На следующий день врач сообщил результат.
— Вы подходите для пересадки, — сказал он.
Анна закрыла рот ладонью. Матвей опустил голову.
— Я согласен, — сказал я.
— Нет, — ответил Матвей.
— Матвей…
— Я не могу принять вашу почку.
— Можешь.
— Если приму, буду каждый день думать, что обязан вам жизнью.
— Ты не будешь обязан мне ни одним разговором, ни одной встречей. Почка — не повод стать семьёй. Это просто способ остаться живым.
Он посмотрел на меня.
— А если я всё равно уйду?
— Тогда уйдёшь живым.
Операцию назначили на утро. Ночью я вернулся в гостиницу и достал из кармана чехол для очков Карол. Я нашёл его в своей сумке, куда машинально положил вещи после похорон. Внутри лежал маленький ключ, приклеенный к подкладке.
Я позвонил Анне.
— Ты знаешь, от чего этот ключ?
Она помолчала.
— Карол говорила, что оставила тебе кое-что в банковской ячейке.
Утром перед операцией я приехал в банк. В ячейке лежали две вещи: оригинал письма Анны и фотография, которой я никогда не видел. На ней Карол стояла у больничной кроватки, а рядом спал новорождённый Матвей. На обороте было написано: «Я держала его на руках и всё равно решила украсть у Даниэля правду».
Но под фотографией лежал ещё один документ — завещание Карол.
Она оставляла Матвею не деньги, а дом, в котором мы прожили всю жизнь. Мне — только её письма и право решить, говорить ли Матвею о том, что она просила прощения каждый день.
Я понял: Карол не пыталась купить прощение. Она отдавала Матвею единственное, что могла вернуть, — место, где мы с ней строили ложную семью.
После операции я очнулся под резким светом. В горле пересохло. Первым, кого увидел, был Матвей.
Он сидел возле кровати и держал в руках тот самый чехол для очков с жёлтым листом.
— Вы чуть не умерли, — сказал он.
— Но не умер.
— Врач сказал, что всё прошло хорошо.
— А ты?
Матвей долго смотрел на меня.
— Я тоже пока жив.
Я улыбнулся, но улыбка вышла слабой.
— Это уже немало.
Он положил чехол на тумбочку.
— Я не могу назвать вас отцом.
— Я понимаю.
— И не могу простить Карол.
— Я тоже пока не могу.
Матвей достал из кармана фотографию и положил её рядом с чехлом.
— Но я хочу узнать, каким вы были до неё.
— Я был глупым студентом, который боялся уехать один.
— А потом?
— Потом стал мужчиной, который слишком легко поверил чужому письму.
Матвей кивнул.
— Расскажете мне про Анну?
— Она сама расскажет лучше.
В палату вошла Анна. Она остановилась у двери, не решаясь подойти. Матвей посмотрел на неё, затем на меня.
— Мама, садись.
Анна заплакала беззвучно.
— Ты уверен?
— Нет. Но садись.
Она села между нашими кроватями и положила руку сначала на его одеяло, потом на моё.
На тумбочке лежала фотография из ячейки. На обороте оставалась последняя строка Карол, которую я раньше не заметил.
«Если они когда-нибудь окажутся рядом, пусть решают сами, кем станут друг другу».
Матвей прочитал её и перевернул фотографию лицом вниз.
— Она всё равно оставила нам последнее слово, — сказал он.
— Тогда давай впервые не будем его у неё отнимать.
Матвей посмотрел на Анну, потом на меня.
— Хорошо. Расскажите, как вы познакомились.
И пока за стеной больницы ровно пищал аппарат, я начал говорить о ступенях университетской библиотеки, о письме, которое никогда не дошло, и о мальчике, которого держал на руках лишь однажды — через тридцать пять лет после его рождения.
Пропустили начало?
