ЧАСТЬ 4
Это был мужчина лет пятидесяти в тёмном пальто, с папкой под мышкой. На воротнике его рубашки блестела маленькая металлическая булавка в форме креста.
Он вошёл в прихожую, не снимая перчаток.
— Елена Сергеевна? — спросил он.
— Вы приехали слишком рано, — сказала она.
Мужчина посмотрел на меня, на Павла, на разбитую чашку под лестницей.
— Я доктор Кравцов, руководитель центра «Маяк». Мне сообщили, что ребёнок будет передан нам сегодня.
— Никто никого вам не передаёт, — сказала я.
— В документах указано иначе.
Он открыл папку. Там лежали копии медицинских справок, заявление на временное попечительство и лист с подписью Павла.
Павел выхватил бумагу.
— Я этого не подписывал.
— Подпись есть.
— Это не моя подпись.
Елена закрыла глаза.
Я услышала, как в гостиной работает старый холодильник. Его мотор гудел ровно, будто в доме не происходило ничего страшного.
Доктор Кравцов перелистнул документы.
— Елена сказала, что родители эмоционально истощены и согласны на временное размещение. У нас уже подготовлена палата.
— А у вас есть подтверждение, что ребёнок нуждается в размещении? — спросила Тамара.
— Есть заключение.
— Которое составлено на основании симптомов, вызванных препаратом, — ответила она.
Елена резко повернулась к ней.
— Вы не врач.
— Но я двадцать лет была медсестрой. И умею отличать приступ от отравления.
Доктор Кравцов нахмурился.
— О каком препарате речь?
Я поставила пузырёк на стол.
— О том, который Елена давала моей дочери без назначения.
Он посмотрел на флакон, и его лицо изменилось.
— Откуда вы это взяли?
— Из дома.
— Елена, вы говорили, что ребёнок получает только назначенные лекарства.
Она шагнула к нему.
— Я не могла ждать, пока они убьют её своей беспечностью.
Павел застыл.
— Что ты сказала?
Елена поняла, что выдала себя, и прижала ладонь ко рту.
Но слова уже повисли в воздухе.
Доктор Кравцов медленно закрыл папку.
— Вы давали ребёнку снотворное?
— Только немного.
— Сколько?
— Чтобы она не мучилась.
— Чтобы ваши отчёты выглядели убедительнее, — сказала Тамара.
Елена обернулась ко мне.
— Я хотела забрать её туда, где ей смогут помочь!
— Ты хотела забрать её туда, где никто не задавал бы вопросов.
Она побледнела.
Доктор Кравцов достал телефон.
— Я отменяю направление. И передаю все документы врачу скорой помощи.
— Вы не можете! — закричала Елена. — У нас договорённость!
В прихожей стало тесно от одного этого слова.
— Какая договорённость? — спросил Павел.
Елена молчала.
Доктор Кравцов сам ответил:
— Она обещала центру ежемесячное пожертвование и говорила, что после оформления попечительства часть средств будет поступать через её фонд.
Я посмотрела на Елену.
— Ты собиралась получать деньги за мою дочь?
— Это были средства на лечение.
— На лечение, о котором ты сама создавала симптомы?
Она опустилась на ступеньку. Чемодан рядом с ней раскрылся, и из него выпали маленькие вещи Бренды: запасная пелёнка, расчёска, розовая пустышка. Среди них лежал конверт с печатью фонда.
Павел поднял его.
— Ты оформляла пожертвования ещё до того, как Бренда родилась.
Елена сжала губы.
— Я знала, что вы не справитесь.
— Нет, — сказал Павел. — Ты заранее решила, что она станет твоим оправданием.
Он поставил конверт на пол и отошёл от матери.
Через несколько минут приехали сотрудники службы защиты детей вместе с врачами. Я не запомнила их лиц. Запомнила только, как доктор держал Бренду, завёрнутую в одеяло со звёздами, и как на её пальце мерцал датчик.
Елену не увезли сразу. Ей запретили приближаться к ребёнку, а документы и пузырёк забрали для проверки. Она стояла у лестницы, пока Павел собирал её вещи в тот самый чемодан.
— Павел, — сказала она.
Он не ответил.
— Я потеряла Лизу. Я не хотела потерять ещё одну девочку.
Павел остановился.
— Ты потеряла Лизу не сегодня. Сегодня ты решила повторить с Брендой то, чего сама боялась.
Елена заплакала.
Это не было красивым раскаянием. Она не стала лучше от нескольких слёз. Но впервые её слова звучали не как приказ.
— Я не знала, как иначе её спасти, — прошептала она.
— Нужно было спросить, — ответила я. — А не делать из неё больного ребёнка собственными руками.
Елену забрала её сестра. Перед уходом она остановилась возле Бена.
— Я хотела, чтобы ты молчал.
Бен спрятал ладонь в мою руку.
— А я хотел, чтобы Бренда дышала.
Елена отвернулась.
В больнице Бренду оставили на ночь под наблюдением. В палате пахло спиртом и тёплым молоком, а аппараты мерно отсчитывали её дыхание. Павел сидел у стены, сжимая подделанную подпись, которую ему отдали врачи.
— Я видел, что она стала слишком сонной, — сказал он.
Я посмотрела на него.
— Что?
— Два раза. Я спросил мать, она сказала, что это из-за синдрома. Я хотел верить ей, потому что боялся признать: она может сделать что-то страшное.
— Ты должен был сказать мне.
— Знаю.
Он не просил прощения. Просто положил бумагу на колени и плакал, глядя на крошечную руку дочери.
Утром врач сказал, что опасность миновала. Следы препарата постепенно исчезали, дыхание стало самостоятельным. Бен попросил разрешения войти и принёс свою подушку.
— Я больше не буду спать под кроваткой, — сказал он Бренде. — Там неудобно и пахнет пылью.
— А где будешь? — спросила я.
Он поставил подушку рядом с её больничной люлькой.
— Здесь. Сверху.
Я улыбнулась сквозь слёзы.
На тумбочке лежала маленькая плюшевая луна с треснувшим колокольчиком. Бен нашёл её под кроваткой в ту ночь и всё это время держал при себе. Он достал из кармана тонкую красную ленту и привязал луну к поручню люльки.
Колокольчик не зазвенел.
Бренда шевельнула пальцами и открыла глаза.
Бен наклонился к ней.
— Я всё-таки не уснул.
И на этот раз она ответила ему не плачем, а тихим, ровным вдохом.
Пропустили начало?
