ЧАСТЬ 4

— Повторите, — попросил я.

В зале никто не двигался. Даже официант, державший поднос с бокалами, замер у колонны.

— Подпись на залоге принадлежит Эдварду Вейлу, — сказал голос из телефона. — Он указал себя совладельцем дома и поручителем по кредиту.

У меня пересохло во рту.

Эдвард Вейл был моим старшим братом.

Он погиб в море за год до рождения Ноэль.

— Это невозможно, — сказал я.

— Я тоже так думал, — ответил управляющий. — Но документ заверен нотариусом. И дата стоит шесть недель назад.

Стерлинг рванулся к телефону.

— Немедленно прекратите этот разговор.

Марта отступила, прижимая аппарат к груди.

— Вы знали, что Эдвард жив?

Я повернулся к ней.

— Что вы сказали?

На лице Стерлинга проступил настоящий страх. Не тот, который он показывал ради эффекта. Этот был резким, животным, почти детским.

— Харлан, не слушай её.

Колетт подняла голову.

— Ты сказал мне, что он умер.

— Он и умер.

— Тогда почему его имя стоит на документах?

Стерлинг молчал несколько секунд, потом бросил:

— Потому что нотариус ошибся.

Ноэль положила ладонь на белый сундук.

— Ошибся дважды? На залоге и на доверенности?

— Ты ничего не понимаешь.

— Так объясните.

Он посмотрел на гостей. На его детей. На Колетт. На меня.

Словно выбирал, кого можно продать первым.

Марта достала из коробки ещё один конверт. Он был тонким, с тёмным восковым пятном вместо привычной печати.

— Это пришло мне три дня назад, — сказала она. — От человека, который живёт в доме для моряков в Новой Шотландии.

Я выхватил конверт.

Внутри лежала фотография.

На ней стоял мужчина с поседевшими висками, тростью и лицом моего брата. Он держал газету, а под ней виднелась дата. Шесть недель назад.

На обороте было написано: «Харлан, я не погиб. Я был вынужден исчезнуть».

Подпись была Эдварда.

Я сел, потому что ноги перестали держать.

Колетт закрыла рот ладонью.

— Он жив?

— Да, — сказала Марта. — И он знает, что Стерлинг использовал его имя.

Стерлинг бросился к двери, но двое его взрослых детей встали на пути. Его сын Дэниел, до этого молчавший у стены, снял с руки золотые запонки и положил их на стол.

— Я больше не буду помогать тебе прятать счета, — сказал он.

— Ты не понимаешь, что делаешь.

— Понимаю. Ты заложил не только дом Харлана. Ты заложил всё, что принадлежит нашей семье.

Дочь Стерлинга, Ребекка, достала из сумочки папку.

— Мы проверили счета утром. Компания почти разорена. Ты использовал деньги клиентов, чтобы оплачивать этот дом, квартиру Колетт и свои долги.

Колетт смотрела на неё так, будто видела впервые.

— Почему вы помогли нам?

Ребекка усмехнулась без радости.

— Потому что мы тоже устали быть декорацией в его спектакле.

Стерлинг схватил Колетт за локоть.

— Мы уходим.

Она не пошла.

Её серебряное платье зацепилось за угол стола, ткань натянулась и тихо затрещала. На секунду Колетт стала похожа не на женщину, которая пятнадцать лет назад уехала за богатством, а на испуганную пассажирку, обнаружившую, что корабль давно тонет.

— Отпусти меня, — сказала она.

— Ты моя жена.

— Нет. Я была твоей сделкой.

Он замахнулся.

Я перехватил его руку.

— Здесь ты больше никого не тронешь.

Стерлинг дёрнулся, но Дэниел уже стоял рядом со мной.

— Отец, если ты сейчас выйдешь один, я передам бухгалтерию всем, кто потерял деньги.

— Ты предатель.

— Нет. Я твой сын. Именно поэтому мне противно смотреть, кем ты стал.

Стерлинг ушёл, не попрощавшись. Его дети не двинулись за ним.

Телефон Марты снова зазвонил.

— Это Эдвард, — сказала она.

Я взял аппарат.

— Эд?

Сначала послышалось только дыхание.

Потом хриплый голос произнёс:

— Малыш, ты всё ещё хранишь старую мастерскую?

Так меня называл только он.

Я прижал телефон к уху.

— Храню. Но банк пытается её отнять.

— Не дастся. Я отправил тебе доверенность не для того, чтобы вернуть прошлое. Я хочу вернуть то, что у тебя украли.

Я посмотрел на шесть дочерей. На белый сундук. На Колетт, которая плакала молча, будто слёзы могли переписать пятнадцать лет.

— Где ты?

— В порту. Мой поезд через час.

— Я приеду.

Ноэль подошла ко мне.

— Папа, сначала закончи здесь.

Я понял, что она говорила не о Стерлинге.

Колетт стояла перед дочерьми, сжимая в руках тот самый конверт, который всю жизнь могла открыть, но не открыла.

— Я не прошу прощения, — сказала она. — Я не имею права требовать его.

— Хорошо, — ответила Ноэль.

— Но я хочу сказать правду до конца. Я ушла, потому что хотела, чтобы меня спасли от собственной жизни. Стерлинг дал мне деньги, а я отдала ему способность решать за меня. Когда он прятал письма, я знала. Не все сразу. Но знала достаточно. Я боялась вернуться и увидеть ваши лица.

Софи заплакала.

— Мы бы открыли дверь.

Колетт вздрогнула.

— Я знаю. Поэтому мне ещё хуже.

Ноэль подошла к сундуку и достала жестяной барабан. Она поставила его перед матерью.

— Здесь записки, которые мы оставляли тебе в детстве. Не письма. Просто записки. «Мама, я получила пятёрку». «Мама, Аня сказала первое слово». «Мама, папа научился делать косы».

Я невольно улыбнулся.

— У меня тогда ничего не получалось.

— Получалось, — сказала Ноэль. — Просто криво.

Колетт коснулась крышки барабана.

— Можно?

Ноэль долго смотрела на неё.

— Не сегодня.

Это было не наказание. Это была граница, которую никто не имел права переступать.

Колетт кивнула.

— Тогда я подожду.

— Где?

Она посмотрела на Стерлинга, исчезнувшего в коридоре, затем на своих дочерей.

— Там, где вы позволите. Даже если это будет скамья у клиники, где Аня проходила операцию. Я помню адрес.

Аня, до этого молчавшая, подошла к ней.

— Ты помнишь только адрес?

Колетт побледнела.

— Нет. Я помню, что тогда не приехала.

Аня протянула руку и взяла из сундука маленькую бумажную записку.

— Тогда начни с этого.

Колетт развернула её. На детском листке кривыми буквами было написано: «Мама, я ждала тебя до девяти».

Она прижала записку к груди.

И впервые за весь вечер не попыталась объяснить, почему это произошло.

Утром мы поехали к нотариусу. Доверенность Эдварда остановила продажу мастерской, а документы Марты и Ребекки разрушили схему Стерлинга. Дети Колетт передали бухгалтерию тем, кому он задолжал, и отказались от денег, которые были получены через обман.

Колетт не вернулась ко мне.

Я не хотел, чтобы она возвращалась.

Она сняла маленькую комнату рядом с клиникой и устроилась работать в архиве. Каждую неделю писала дочерям письма. Без просьб. Без оправданий. Просто рассказывала, что сделала и чего не сделала.

Некоторые письма оставались без ответа.

Некоторые — нет.

Через три дня после свадьбы Ноэль позвонила мне из мастерской. Эдвард уже сидел у верстака, осторожно перебирая пальцами старые инструменты.

— Он правда похож на тебя, — сказала она.

— Нет. Это я похож на него.

Эдвард усмехнулся.

— А косы ты научился делать?

— Лучше, чем раньше.

Ноэль поставила на стол жестяной барабан.

— Мама попросила передать его.

Я посмотрел на крышку.

— Она открыла записку?

— Одну.

— И что сказала?

Ноэль провела пальцем по вмятине на металле.

— Что девятилетняя Аня заслуживала мать, которая пришла бы к девяти, а не женщину, которая потом всю жизнь объясняла своё отсутствие.

За стеной заскрипел старый станок. Эдвард включил его, и знакомый гул наполнил мастерскую.

Ноэль сняла с крышки барабана красную ленту и завязала её на ручке станка — рядом с пожелтевшей фотографией, где мы с шестью девочками ещё ждали у двери.

— Папа, — сказала она, — завтра мы поедем к маме.

— Все?

— Не все. Но достаточно, чтобы она поняла: это не возвращение. Это проверка.

Я кивнул.

За окном Эдвард настраивал старый компас, найденный среди морских вещей. Стрелка дрожала, кружилась, а потом медленно легла на север.

Ноэль взяла меня под руку.

— Ты поедешь с нами?

Я посмотрел на жестяной барабан, на красную ленту и на имя Эдварда, выгравированное на корпусе компаса.

— Поеду. Но говорить будете вы.

— Почему?

— Потому что пятнадцать лет я говорил за всех, кто молчал.

Она прижалась щекой к моему плечу.