ЧАСТЬ 4

…Эвелин разломила восковую печать.

В комнате пахло еловыми ветками и горячим металлом от камина. Никто не двигался. Даже дети, которым давно пора было спать, остались на лестнице.

Эвелин развернула письмо.

— «Конраду Ашби не передавать ни одного голоса в совете фонда, пока он не признает четверых детей, которых оставил до рождения».

Конрад выпрямился.

— Это невозможно.

— Твой отец подписал распоряжение у нотариуса за неделю до смерти, — сказала Эвелин. — Он получил копию моего письма. Я сама отправила её ему, когда поняла, что больше не могу хранить это в ящике.

Я повернулась к ней.

— Когда ты отправила?

— Три месяца назад.

— И молчала?

— Я хотела, чтобы он узнал всё сам. Но он решил устроить этот ужин.

Конрад вырвал письмо из её рук.

Он пробежал глазами строки, и бумага затрещала в его пальцах.

— Отец не мог так поступить.

— Он оставил тебе компанию, — ответила Эвелин. — Но не позволил тебе превратить семью в красивую вывеску.

— Фонд принадлежит мне.

— Нет. Он принадлежит детям.

Лиам спустился на две ступеньки.

— Что такое фонд?

Я присела рядом с ним.

— Это деньги, которые помогают людям строить дома и лечить детей.

— А мы теперь богатые?

— Нет. Вы теперь защищены от решений человека, который вас не знал.

Конрад резко повернулся ко мне.

— Ты хочешь забрать у меня всё?

— Я ничего не забираю. Это сделал твой отец.

— Ты приехала именно за этим.

— Я приехала, потому что ты пригласил меня. Документ я увидела здесь вместе с тобой.

Он сжал письмо и бросил его на стол.

— Ты разрушила мою помолвку, мою репутацию и сделку.

Виктория подняла кольцо с салфетки.

— Нет, Конрад. Это сделал не её приезд. Это сделал твой выбор восемь лет назад.

Он посмотрел на неё почти с отчаянием.

— Ты правда уйдёшь из-за этого?

— Я ухожу не из-за детей. Я ухожу потому, что всё это время ты рассказывал мне историю, в которой был жертвой.

Она сняла с кресла своё пальто.

Перед тем как уйти, Виктория подошла к Элисе и сняла с шеи маленький кулон в форме звезды.

— Я не знаю, имею ли право дарить тебе это, — сказала она.

Элиса посмотрела на меня.

Я кивнула.

— Тогда пусть это будет не подарок от чужой невесты, — сказала девочка. — Пусть будет от женщины, которая сегодня сказала правду.

Виктория надела кулон ей на шею и ушла.

Конрад остался среди праздничного стола, который готовил ради фотографии в газетах.

Эвелин достала из шкафа папку с документами.

— Здесь условия фонда. Четверо детей получают равные доли на образование и медицинскую помощь. Управлять ими до совершеннолетия буду я, а Сесили войдёт в попечительский совет.

— Она не имеет права.

— Имеет. Твой отец указал её имя.

Я замерла.

— Он даже не знал меня.

— Он знал письмо, — сказала Эвелин. — И знал, что ты одна растила четверых детей, пока его сын покупал себе новую биографию.

В груди поднялась тяжёлая, почти стыдная боль. Я не хотела денег от человека, который не был рядом. Не хотела, чтобы моих детей называли наследниками. Я хотела лишь одного — чтобы восемь лет не исчезли бесследно.

— Я не приму фонд для себя, — сказала я. — Но подпишу документы, если деньги будут защищать детей и другие семьи, которые оказались в таком же положении.

Эвелин кивнула.

— Именно это и предусмотрел твой свёкр.

Конрад засмеялся коротко и сухо.

— Вы хотите сделать из её боли благотворительный проект?

— Нет, — ответила я. — Мы хотим, чтобы твоя ложь хотя бы однажды принесла пользу.

Он посмотрел на детей.

Мара стояла ближе всех.

— Ты можешь прийти завтра на нашу игру, — сказала она. — Но без обещаний.

Конрад опустился на стул. Его рука легла на край стола, рядом с моим письмом.

— Я не знаю, как быть вашим отцом.

— Начни с того, что запомнишь наши имена, — ответила я.

— Я знаю их.

— Нет. Ты знаешь их только с бумаги.

Ной подошёл к нему и положил на стол маленькую деревянную фигурку коня.

— Это тебе. Чтобы не забыть, где мы сидели.

Конрад взял фигурку обеими руками.

У него дрогнули пальцы.

Я не стала ждать извинений. Извинение не возвращает детские годы, школьные праздники и бессонные ночи, когда я считала деньги на четыре пары обуви. Но оно могло стать первым честным поступком, если бы последовало за действиями.

Утром Конрад всё-таки пришёл на игру.

Он сел на последний ряд, без камер и помощников. Дети не бросились к нему. Лиам лишь посмотрел через плечо, убедился, что отец на месте, и снова повернулся к площадке.

После игры Конрад подошёл ко мне у стойки с горячим шоколадом.

— Я продам свой дом в Финиксе, — сказал он. — Деньги пойдут в фонд. И я откажусь от управления компанией.

— Не говори мне. Подпиши документы.

— Подпишу.

— И не требуй, чтобы дети называли тебя папой.

Он кивнул.

— А если однажды они сами захотят?

— Тогда ты должен будешь оказаться рядом не один раз, а каждый раз.

Он посмотрел на площадку, где Мара спорила с судьёй игры, а Ной смеялся, держась за плечо Лиама.

— Я пропустил слишком много.

— Да.

— Можно хотя бы начать считать с сегодняшнего дня?

Я не ответила сразу.

Потом достала из сумки копию своего письма и протянула ему.

— Считай с того дня, когда ты его не прочитал.

Конрад взял лист. На обороте всё ещё виднелось бледное пятно от детского сока — Мара пролила его утром, когда мы собирались в поездку.

Он провёл пальцем по пятну, словно это была граница между двумя жизнями.

Эвелин стояла у выхода из зала и ждала нас. В её руках была та самая металлическая коробка. Она отдала её мне.

— Она должна быть у тебя, — сказала она.

Я открыла крышку.

Внутри лежали два письма, четыре бирки из роддома и фотография, которую я никогда не видела: Конрад держал на ладони снимок с четырьмя маленькими силуэтами и смотрел на него так, будто уже тогда испугался собственной ответственности.

— Ты сохранила это? — спросила я.

— Я сохранила всё, кроме смелости.

Я закрыла коробку.

Дети позвали меня из коридора. Лиам держал деревянного коня, который Конрад вернул ему перед уходом.

— Мам, он сказал, что завтра снова придёт.

Я посмотрела на Конрада.

Он ничего не обещал. Просто стоял у края площадки и держал моё письмо обеими руками.

— Тогда пусть завтра принесёт четыре одинаковых завтрака, — сказала я.

— И без орехов, — добавил Лиам.

Конрад кивнул.

— Без орехов.

Мы вышли вместе, но не рядом. Между нами оставались восемь лет, которые нельзя было пройти за один вечер.