ЧАСТЬ 4

Я нажала на газ так резко, что коробка с салфетками слетела с приборной панели.

Лидия сидела рядом и держала папку на коленях. Её медальон бился о молнию куртки, издавая сухой металлический звук.

— Я знаю короткую дорогу, — сказала она. — Через старые склады.

— Говорите.

— Марк арендовал ангар под видом хранения медицинского оборудования. Там стоит его самолёт.

С заднего сиденья донёсся голос Стефана:

— Он не причинит Коулу вреда?

Я посмотрела в зеркало.

Мальчик сидел, прижавшись лбом к стеклу. Рядом лежал его школьный рюкзак, а на молнии болтался брелок в виде деревянного кита.

— Я заберу его, — сказала я.

— А если он не отдаст?

Я сжала руль.

— Тогда мы заберём его вместе.

Лидия достала телефон.

— Я позвонила диспетчеру аэродрома. Он перекрыл выезд. Но Марк отключил связь с охраной и запер главный шлагбаум.

— Значит, войдём через склад.

Снег не пошёл. Вместо него с низких туч хлестал дождь, и дорога блестела, как мокрый металл.

Через семь минут мы увидели сетчатый забор и ряд тёмных ангаров. За последним горел жёлтый фонарь.

Двигатель самолёта уже работал.

— Он успел, — прошептала Лидия.

Я выскочила из машины.

У боковой двери стоял Марк. Одной рукой он держал Коула за плечо, другой прижимал к груди чёрный металлический ящик.

Коул увидел меня.

— Мам!

— Не подходи! — крикнул Марк.

Я остановилась в нескольких метрах. Вода стекала по его лицу, смешиваясь с потом.

— Отпусти его.

— Ты разрушишь всё, если отдашь эти бумаги.

— Ты уже всё разрушил.

— Я спас нашу семью!

Коул дёрнул плечом.

— Ты врёшь. Моя мама не отдавала Стефана.

Марк сжал его сильнее.

— Я хотел, чтобы у тебя была нормальная жизнь.

— А у Стефана какая должна была быть? — спросила я.

Он посмотрел на мальчика, стоявшего возле машины, и на секунду в его лице появилось не раскаяние, а усталость.

— Я был должен деньги. Мой отец оставил долги, а кредиторы угрожали нам. После твоих родов врачи сказали, что один ребёнок не выжил. Я понял, что могу получить деньги за передачу младенца. Думал, что ты никогда не узнаешь. Думал, что Лидия даст ему хорошую жизнь.

— Ты не думал о нём, — сказала я. — Ты думал о том, как купить себе ещё один месяц.

— Я вернул долг!

— И восемь лет жил рядом с ребёнком, которого украл.

Марк открыл рот, но за него ответил Коул:

— Ты говорил, что я единственный сын.

Марк опустил глаза.

Этого движения хватило. Коул резко ударил его пяткой по ноге и вырвался. Я бросилась вперёд, подхватила сына и прижала к себе.

Марк отступил к самолёту.

Лидия закрыла собой Стефана.

— Ты больше не прикоснёшься к детям.

— Вы все пожалеете, — выкрикнул он. — Без меня у вас ничего не будет. Ни дома, ни денег, ни документов.

— Документы уже не у тебя, — сказала я.

Роза приехала следом на машине санитарки. Она была бледной, но держала в руках не платок, а большую коричневую папку.

— Марк, — сказала она, — я забрала оригинал из архива клиники.

Он замер.

Роза протянула папку мне.

— Здесь запись о рождении обоих мальчиков. И отметка, что мать была жива. Врач подписал её в ту же ночь.

Марк рванулся к ней, но диспетчер аэродрома и двое охранников перегородили путь.

— Не трогайте её! — крикнула Лидия.

Марк остановился у трапа. Самолёт продолжал гудеть, выбрасывая в дождь горячий воздух.

— Елена, — сказал он уже тише. — Я не хотел, чтобы всё так вышло.

— Но ты хотел, чтобы вышло именно так. Восемь лет подряд.

Он посмотрел на Коула.

— Сынок, скажи ей, что я не плохой.

Коул спрятал лицо у меня на плече.

— Я не знаю тебя, — произнёс он.

Эти слова сломали Марка сильнее любого крика.

Через час он подписал заявление о добровольной передаче всех документов и отказался от управления семейной клиникой. Долг, ради которого он украл младенца, давно был погашен, но владелец клиники сохранил копии счетов. Марк не смог продать имущество и скрыться: его счета заблокировали по заявлению кредиторов, а записи Розы передали в службу защиты детей.

Но самым тяжёлым оказалось не это.

Стефан не захотел сразу ехать со мной.

Он стоял у машины, сжимая свой деревянный брелок.

— Лидия — моя мама, — сказал он.

— Да, — ответила я. — И это никто у тебя не отнимет.

— А ты кто?

Я присела перед ним.

— Женщина, которая искала тебя, даже не зная, что должна искать.

Он долго смотрел на меня.

— Можно я буду называть тебя Еленой?

Я кивнула, хотя внутри всё сжалось.

— Можно.

Коул подошёл к нему и протянул половину своего бутерброда, завернутую в салфетку.

— Он с сыром. Я не люблю корочку.

Стефан взял бутерброд.

— Ты правда мой брат?

— Похоже на то.

— Тогда у тебя тоже не будет корочки.

Коул впервые за весь день улыбнулся.

Лидия отвернулась, чтобы скрыть слёзы.

Мы не стали изображать счастливую семью. Так не бывает после восьми украденных лет. Стефан поехал домой с Лидией, а Коул — со мной. На следующий день мы встретились в клинике, где Роза показала нам отпечатки крошечных ступней.

Два одинаковых следа стояли рядом на пожелтевшей карточке.

Марк потерял не только деньги и должность. Он потерял право рассказывать мальчикам, кем они являются.

Лидия не стала моей соперницей. Она стала человеком, который тоже оказался обманут. Мы договорились встречаться по субботам, пока Стефан сам не решит, где ему проводить больше времени.

А Коул каждый раз приносил ему что-нибудь из школы: карандаш, наклейку, половину булочки.

Через неделю они снова поссорились.

Я нашла их в коридоре, сидящими на полу возле шкафчика. Стефан держал в руке тот самый пластиковый браслет с выцветшей цифрой два.

— Я не хочу, чтобы его выбрасывали, — сказал он.

— Не выбросят, — ответила я.

Коул посмотрел на браслет, потом достал из кармана маленький фломастер.

— Можно я напишу рядом единицу?

Стефан улыбнулся.

— Тогда будет двенадцать.

— Нет. Будет два.

Он аккуратно вывел цифру на внутренней стороне пластика. Рука у него дрожала, но линия получилась ровной.

Я стояла рядом и смотрела, как мои сыновья спорят о том, кому хранить браслет.