ЧАСТЬ 4

— Есть условие, о котором Клэр никогда не знала…

Мириам не открыла конверт сразу.

Она подождала, пока Дэниел перестанет смотреть на него и снова поднимет глаза на меня.

— Ваш дедушка не доверял людям, которые женятся на чужом наследстве, — сказала она. — Поэтому в дополнительном распоряжении указано: если супруг наследницы пытается заставить её продать жильё или завладеть имуществом обманом, право управления семейным фондом переходит к самой наследнице. Но только если она предъявит доказательства давления в течение сорока восьми часов.

— У неё уже есть доказательства, — сказал отец.

Он поднял мой телефон. На экране светились сообщения Дэниела.

«Ты закончила изображать больную?»

«Тебе следует извиниться».

«Не вздумай втягивать отца».

Мириам кивнула.

— Переписка, медицинская карта, показания водителя грузовика и записи с дорожной камеры. Этого достаточно, чтобы временно заблокировать любые сделки с таунхаусом.

Дэниел резко шагнул к отцу.

— Вы следили за мной?

— Я искал дочь, которую ты бросил в темноте, — ответил Чарльз. — И нашёл гораздо больше.

Мириам достала телефон и включила громкую связь. Раздался голос мужчины, хриплый и усталый.

— Меня зовут Оливер Грант. Я был помощником нотариуса Эвелин Харт. В день подписания завещания Патриция пришла с Дэниелом. Они принесли уже напечатанную страницу и сказали, что Клэр согласна передать мужу право распоряжаться домом.

Патриция пошатнулась.

— Он врёт.

— Я не говорил, что Клэр там была, — продолжил голос. — Потому что её там не было. Дэниел сказал, что она больна и не может приехать. Я отказался заверять страницу. Тогда он положил на стол деньги.

Дэниел побледнел.

— Это невозможно.

Оливер продолжил:

— Я сделал копию первоначального договора и записал номер купюр. Через неделю меня уволили. Перед смертью нотариуса я передал заявление миссис Шоу.

Связь оборвалась.

В палате никто не двигался.

Патриция прижала руки к груди.

— Дэниел, ты сказал, что нотариус всё оформил законно.

— Замолчи.

— Ты сказал, что Клэр сама подпишет после рождения ребёнка.

— Я сказал, замолчи!

Его крик ударил по палате сильнее, чем он, вероятно, рассчитывал. Кардиомонитор тут же запищал чаще.

Доктор Келлер вошла мгновенно.

— Всем отойти от кровати!

Я зажмурилась, пока она проверяла датчики и просила меня дышать медленнее. Внутри живота ребёнок шевельнулся — слабый толчок, но настоящий.

— Вот так, — прошептала доктор. — Он с нами. Не отдавайте ему своё дыхание.

Дэниел стоял у стены. На его рукаве блестела золотая застёжка, та самая, которую я когда-то подарила ему на первую годовщину свадьбы. Я вдруг поняла: всё это время он носил мой подарок, пока пытался отнять у меня то, что оставила бабушка.

— Клэр, — сказал он глухо. — Я ошибся.

Я посмотрела на него.

— Ты ошибся не тогда, когда подписал бумаги.

Он ничего не ответил.

— Ты ошибся, когда решил, что моя боль — удобная ложь.

Мириам закрыла папку.

— Дэниел, вы покинете больницу. Через час нотариус направит уведомление о блокировке сделки. Завтра утром мы подадим заявление о признании подделки и потребуем возместить медицинские расходы.

— Вы хотите разрушить мою жизнь из-за семейной ссоры?

— Нет, — сказала Мириам. — Вы разрушили её сами, когда превратили имущество в повод управлять беременной женщиной.

Он вышел в коридор, но там его ждала не пустота.

Чарльз встретил его у лифта и передал небольшой бумажный пакет.

— Что это? — спросил Дэниел.

— Твои вещи из таунхауса.

— Вы уже поменяли замки?

— В 01:30.

Дэниел сжал пакет. Из него выглянул мой зелёный шарф, который он когда-то забрал из машины и так и не вернул.

— Я имею право войти в дом.

— Не после того, как ты признал, что хотел продать его без согласия Клэр.

— Я не признавал!

Патриция вышла следом и остановилась рядом с сыном.

— Ты признал это при всех.

Он посмотрел на неё так, будто только сейчас понял, что она больше не будет прикрывать его.

— Ты на моей стороне?

— Я на стороне правды, — ответила она, и голос у неё дрогнул. — Хотя поняла это слишком поздно.

Утром, в 09:00, я подписала документы о защите имущества. Рука дрожала, но подпись получилась ровной. Мириам поставила рядом чашку чая, отец держал папку, а доктор Келлер разрешила мне ненадолго сесть.

— Есть ещё один пункт, — сказала Мириам. — Вы можете оставить фонд под управлением юристов или взять его на себя.

— Если я возьму его, Дэниел потеряет доступ ко всему?

— К своим долгам он уже пришёл сам. Но фонд больше не сможет использоваться для их покрытия.

Я подумала о том, как Патриция говорила «семья», когда им требовались мои деньги. Подумала о трассе, о гравии под коленями и о красных огнях, исчезнувших впереди.

— Я возьму управление.

Отец ничего не сказал. Только накрыл мою руку своей ладонью.

Через два дня Дэниел пришёл в больницу снова. На этот раз без пиджака, без золотой застёжки и без матери.

Он остановился у двери палаты.

— Можно войти?

Я посмотрела на доктора Келлер, затем на отца.

— На пять минут.

Он сел на стул, оставляя между нами расстояние.

— Я думал, если завладею домом, то смогу расплатиться с долгами и всё исправить.

— Ты мог сказать мне.

— Я боялся.

— Поэтому бросил меня на дороге?

Он опустил глаза.

— Я был уверен, что ты преувеличиваешь.

— Нет. Ты был уверен, что можешь назвать мою боль ложью, и от этого она исчезнет.

Он сжал пальцы.

— Я хочу увидеть ребёнка.

Я долго молчала. В коридоре кто-то уронил металлический поднос, и резкий звук заставил меня вздрогнуть.

— Если ты хочешь быть отцом, начни с медицинской консультации. Один. Без матери. Без разговоров о доме. Без требований.

— А мы?

— Нас больше нет.

Эти слова не принесли облегчения. Только тяжесть, похожую на усталость после долгого плача.

Он кивнул и встал.

— Я подпишу отказ от претензий на таунхаус.

— Не для меня.

— Что?

— Для ребёнка. Чтобы он когда-нибудь не поверил, будто любовь выглядит как шантаж.

Дэниел вышел.

Мириам принесла окончательный документ вечером. Патриция тоже подписала заявление, подтверждая, что знала о поддельной странице. Она не просила прощения. Только оставила на столе письмо, которое я прочла позже.

«Я назвала тебя неблагодарной, потому что сама была слишком трусливой, чтобы признать: мой сын использует тебя. Я не заслуживаю твоего доверия. Но я больше не стану лгать ради него».

Я не ответила.

Пока нет.

Через неделю доктор Келлер снова приложила датчик к моему животу. Комната была залита белым светом, а на экране мерцала ровная линия сердцебиения.

— Слышите? — спросила она.

Я кивнула.

Это был не звук победы.

Это был звук маленького сердца, которое пережило трассу, холодный гравий и чужое безразличие.

За стеклом отец держал в руках связку новых ключей, но не протягивал её мне. Он ждал, пока я сама решу, когда вернуться в свой дом.

Я положила ладонь на живот.

Ребёнок толкнулся — прямо под тем местом, где когда-то лежал ремень безопасности.

И я сказала ему: «Мы больше никогда не будем ехать туда, где нас не ждут».

Пропустили начало?