ЧАСТЬ 4

Лили не дышала всего несколько секунд.

Но для меня этого хватило, чтобы мир исчез.

Медсестра вбежала первой. За ней появились врач и ещё две женщины в голубых халатах. Итан отступил от кровати, а Мира прижалась к стене, сжимая свой медный браслет так сильно, что бусина впилась в кожу.

— Дайте ребёнка сюда, — сказала врач.

Я не хотела отпускать Лили.

— Она только что была в порядке.

— Алина, мне нужно осмотреть её.

— Я не отпущу.

— Если вы хотите, чтобы мы помогли, отпустите сейчас.

Мои руки разжались сами.

Лили забрали. На её крошечную грудь приклеили датчики, и палата наполнилась звуками приборов. Я смотрела на тонкие провода и чувствовала, как в горле поднимается паника.

Итан стоял у стены, белый и неподвижный.

— Что с ней? — спросил он.

— Пока не знаем, — ответила врач. — Возможно, кратковременный спазм дыхания. Возможно, сердечный сбой. Нужно обследование.

Слово «сердечный» ударило Итана сильнее всего.

Мира заметила это.

— Ты знал, что это может быть?

— Нет.

— Но ты испугался так, будто знал.

Итан посмотрел на свою ладонь, на которой ещё оставался след крошечных пальцев Лили.

— У моей матери было заболевание сердца. У отца тоже. Он умер после приступа. Мне говорили, что это случайность.

Елена резко повернулась к нему.

— Тебе говорили не всё.

Врач подняла глаза от планшета.

— В семье были ранние смерти?

— Были, — ответила Елена. — Но отец запрещал обсуждать диагноз. Он боялся, что страх отпугнёт инвесторов и разрушит репутацию семьи.

Я почувствовала ледяную пустоту.

— Итан, ты проходил обследование?

— В двадцать два года. Мне сказали, что отклонений нет.

— Кто сказал?

Он не ответил.

Елена достала из папки небольшой лист с печатью клиники.

— Врач был оплачен твоим отцом. Здесь написано, что анализы не проводились полностью.

В этот момент в палату вошла пожилая женщина с короткими седыми волосами. Она держалась за трость, но взгляд у неё был твёрдым.

— Надежда Воронова, — представилась она. — Я была акушеркой в ту ночь.

Итан поднял голову.

— Вы знали, что Мира жива.

— Знала.

— Почему молчали?

Надежда положила ладонь на свою трость. На деревянной ручке была выжжена маленькая лошадь.

— Потому что твой отец заплатил мне. А потом я боялась, что он уничтожит жизнь и моей дочери. Но два дня назад Елена нашла меня. Я поняла, что страх уже стоил слишком дорого.

Мира подошла к ней.

— Что вы видели?

Надежда посмотрела на неё.

— Твою мать после родов. Она была жива и просила привести тебя к Итану. Он пришёл ночью. Держал тебя на руках и плакал.

Итан закрыл лицо.

— Почему я ничего не помню?

— Помнишь. Просто много лет называл это сном.

Надежда достала из кармана старую карточку, сложенную вчетверо.

— Твой отец пришёл следом. Он сказал, что если ты заберёшь девочку, то лишишься денег, дома и возможности учиться. Ты подписал отказ под его диктовку. Но перед уходом попросил меня сделать одну вещь.

Итан смотрел на неё.

— Какую?

— Сохранить отпечаток её ладони и записать имя. Ты сказал: «Если я когда-нибудь стану трусом, напомните мне, что я всё равно был её отцом».

Надежда протянула карточку Мире.

На пожелтевшей бумаге стоял крошечный отпечаток ладони. Рядом — имя: «Мира Александровна Ветрова». Ниже — дата и подпись Итана.

Мира коснулась бумаги кончиками пальцев.

— Ты помнил моё имя.

— Каждый день, — сказал Итан.

— Но жене не рассказал.

— Я боялся, что ты уйдёшь.

Я посмотрела на него.

— Ты боялся потерять меня и поэтому построил наш брак на чужой потере.

Он не стал оправдываться.

Из детского отделения вышла врач.

— Дыхание восстановилось. У девочки был короткий эпизод остановки дыхания. Мы переводим её на наблюдение и проведём полное обследование сердца.

Я вскочила, но ноги подкосились. Мира первой подхватила меня за локоть.

— Осторожно.

Мы посмотрели друг на друга.

Это был первый раз, когда она прикоснулась ко мне.

Через час нас собрали в маленькой комнате для переговоров. На столе лежало завещание. Рядом — копия договора, в котором было написано: если Итан официально признает Миру, наследство его отца перейдёт ей и Лили поровну. Если он откажется, всё получит благотворительный фонд, созданный его отцом.

— Вот зачем ты пришёл, — сказала я Мире.

Она покачала головой.

— Я пришла не за деньгами. Я хотела, чтобы он однажды произнёс моё имя перед кем-то, кроме нотариуса.

Итан взял ручку.

— Я признаю тебя.

— Не ради наследства.

— И не думай, что одна подпись сделает тебя отцом.

— Я знаю.

Он подписал документ.

Елена положила рядом вторую бумагу — заявление о передаче всего наследства в фонд помощи детям, оставшимся без семьи. Итан посмотрел на неё, потом на Миру.

— Это твоё решение? — спросила я.

— Моё, — ответил он. — Деньги, из-за которых меня заставляли молчать, не должны покупать ещё чьё-то молчание.

Мира долго смотрела на него.

— Оставь себе долю на лечение Лили.

— Я не возьму ничего.

— Это не подарок. Это то, что должно было пойти на твою семью, а не на исправление чужой вины.

Итан впервые спорить не стал.

Из детского отделения донёсся слабый плач. Я поднялась и пошла туда. Итан двинулся следом, но остановился у порога.

— Можно?

Я посмотрела на него.

— Миру спроси тоже.

Он повернулся к ней.

Мира держала старую карточку с отпечатком ладони.

— Войди, — сказала она. — Но не обещай, что всё исправишь.

— Не буду.

— Тогда что ты можешь обещать?

Итан посмотрел на Лили через стекло.

— Что больше ни одного документа о вас не подпишут без того, чтобы вы его прочитали. И что я буду приходить, даже если вы не захотите разговаривать.

Мира кивнула.

— Начни с этого.

Я вошла в палату Лили. Дочь спала под прозрачным колпаком, её грудь поднималась ровно. На большом пальце всё ещё виднелось маленькое тёмное пятнышко — такое же, как у Миры и Итана.

Мира встала рядом со мной.

Она достала из сумки медный браслет и сняла с него стеклянную бусину.

— Мама дала его мне перед смертью, — сказала она. — Говорила, что это единственное, что осталось от той ночи.

— Почему ты сняла бусину?

Мира положила её рядом с кувезом, не касаясь стекла.

— Потому что теперь у меня осталось кое-что другое.

Итан стоял в дверях, не решаясь приблизиться.

Мира посмотрела на него.

— Папа.

Он поднял глаза.

Это слово прозвучало не как прощение.

Но и не как приговор.