ЧАСТЬ 4

…Женщина на другом конце провода тяжело вдохнула.

— Анна, вы меня слышите?

— Да. Говорите.

Фрэнк рванулся к телефону, но я отступила к стене. Латунный ключ в кармане впился мне в бедро.

— Не слушай её, — сказал он.

— Ты слишком долго решал, что мне можно слушать.

Марта стояла у перил и держала телефон двумя руками. Её лицо стало белым.

— Лидия, — сказала она, — кто был вторым наследником?

На линии повисла пауза.

— Ваш отец, Павел, оставил долю не только Анне. Он оформил отдельный фонд для вашего брата Даниила.

Я перестала дышать.

Даниил умер в младенчестве.

Так мне говорили всю жизнь.

Отец никогда не произносил его имени. Мать плакала, когда я спрашивала. В семейных бумагах не было ни одной фотографии, ни одной медицинской записи.

— У меня не было брата, — прошептала я.

— Был, — ответила Лидия. — Но он не умер.

Фрэнк закрыл глаза.

Марта медленно повернулась к нему.

— Ты знал?

Он не ответил.

Я почувствовала, как под ногами будто сдвинулся пол.

— Где он?

— Его зовут теперь Даниэль Павловский. Он живёт в Кракове. Ваш отец отправлял ему деньги через фонд до самой смерти. После похорон Фрэнк пришёл к Павлу, управляющему фондом, и убедил его закрыть счёт.

— Зачем?

Лидия ответила не сразу.

— Фрэнк сказал, что Анна не переживёт ещё одну тайну. И что все деньги должны остаться в семье.

Я посмотрела на мужчину, с которым прожила двадцать семь лет.

— Ты знал о моём брате.

— Я не хотел причинять тебе боль.

— Поэтому забрал его деньги?

— Я спасал наш дом.

— Ты спасал свой контроль.

Он шагнул ко мне.

— Анна, послушай. Твой отец был жестоким человеком. Он оставил тебя одну с этой тайной, а я держал семью на себе.

— Ты не держал семью. Ты держал замок на чужой жизни.

Впервые Марта отвернулась от него.

Елена тихо спросила:

— Лидия, у вас сохранились документы фонда?

— Да. Я отправила копии на электронную почту Анны ещё до звонка. Но есть ещё кое-что. Даниэль уже знает о сестре. Он нашёл ваше имя в старой книге переводов.

У меня задрожали колени.

— Он пытался со мной связаться?

— Сегодня утром. Я дала ему ваш номер.

Телефон снова завибрировал.

На экране появилось сообщение с неизвестного номера: «Я не знаю, имею ли право так вас называть. Но я всю жизнь ждал, что вы найдёте меня».

Фрэнк увидел текст.

— Ты не будешь ему отвечать.

Я подняла глаза.

— Почему?

— Потому что он разрушит всё. Он потребует деньги. Он придёт за домом. Ты ничего о нём не знаешь.

Марта резко засмеялась.

— Ты сейчас говоришь о человеке, которого скрывал двадцать семь лет, будто защищаешь её от него?

Фрэнк повернулся к ней.

— Не вмешивайся.

— Я уже вмешалась. В твою ложь.

Она открыла банковское приложение и показала экран Елене.

— Я перевела ему деньги на этот дом, потому что он обещал, что после развода мы будем жить здесь. Если сделка незаконна, я требую возврат.

— У меня нет таких денег, — сказал Фрэнк.

— Тогда объясни это банку.

Он снова посмотрел на меня.

— Ты хочешь, чтобы я остался ни с чем?

Вопрос прозвучал почти жалобно.

Я вспомнила его первую фразу за ужином: «Ты запустила себя».

Он говорил о моём лице, о волосах, о платьях. Но на самом деле его пугало другое: женщина, которая перестала быть удобной, могла однажды спросить, куда исчезли её собственные бумаги.

— Я не хочу, чтобы ты остался ни с чем, — сказала я. — Я хочу, чтобы ты больше не владел тем, что принадлежит другим.

Елена собрала документы.

— Анна, есть два пути. Можно немедленно оспорить залог и вернуть дом. Или продать его самостоятельно, закрыть долг фонда и разделить остаток между вами и Даниэлем.

Я посмотрела на коридор, стены, фотографии детей, царапину на дверной раме, которую оставил Фрэнк, когда мы заносили первый диван.

Этот дом был наполнен моей жизнью.

Но он был построен моим отцом для двух его детей, а не для моей ностальгии.

— Я продам его, — сказала я.

Фрэнк резко вдохнул.

— Ты не можешь.

— Могу. И подпишу сама.

— Где ты будешь жить?

Я достала из кармана латунный ключ.

— На Ивовой улице есть старый сарай. Отец оставил его вместе с домом. Лидия сказала, что там сохранилась мастерская.

— Ты собираешься жить в сарае?

— Нет. Я собираюсь открыть там мастерскую керамики.

Марта посмотрела на меня с удивлением.

— Ты занималась керамикой?

— До того как Фрэнк решил, что семье нужна жертва, а не моя работа.

В деревянном ящике лежали мои первые эскизы. На полях я когда-то писала названия будущих коллекций. Среди них была одна фраза: «Две чаши из одной глины».

Я думала, что это просто неосуществлённая мечта.

Оказалось, отец сохранил даже её.

Через два дня Даниэль приехал в мой город. Он стоял у нотариальной конторы в тёмном пальто, нервно перебирая старую фотографию.

На снимке были мы с братом. Мне четыре года, ему несколько месяцев. Я держала его за крошечную ладонь.

— Я не знал, какая ты, — сказал он.

— Я тоже не знала, что ты есть.

Мы оба улыбнулись, но не бросились друг другу в объятия. Слишком много лет стояло между нами.

Он протянул мне фотографию.

— Это тебе.

— А тебе?

— У меня есть копия.

Я развернула снимок. На обороте почерком отца было написано: «Они должны узнать друг друга, когда станут достаточно сильными».

В тот день Фрэнк не пришёл.

Он прислал сообщение через своего юриста: отказывается от претензий на дом, если я не буду требовать его привлечения за поддельную подпись.

Я прочитала письмо дважды.

Потом ответила, что подпись будет проверена специалистом, а решение примут не его условия и не мой гнев, а документы.

Фрэнк потерял дом, деньги Марты и возможность распоряжаться фондом. Марта разорвала с ним отношения, но не исчезла: она помогла мне найти покупателя на дом и настояла, чтобы часть её денег вернули через нотариальную сделку.

— Я думала, что покупаю с ним будущее, — сказала она однажды. — А купила чужую ложь.

— Ты не обязана извиняться передо мной каждый день.

— Я знаю. Но я хочу хотя бы один раз сделать что-то правильно.

Она действительно сделала.

Когда дом продали, я отдала Даниэлю его долю фонда и сохранила только то, что отец завещал мне лично. Этого хватило, чтобы арендовать помещение под мастерскую и купить печь.

В первый день я поставила на стол две ещё сырые чаши.

Одну подписала своей фамилией.

Другую — его.

Даниэль провёл пальцем по влажной глине и спросил:

— Ты правда хочешь назвать мастерскую «Ива»?

Я положила рядом тот самый латунный ключ.

— Да. Потому что именно он привёл меня не к дому.

— А к чему?

Я посмотрела на две чаши, соединённые тонкой неровной линией.

— К тебе.

За окном грузчики занесли в мастерскую новую печь. Где-то в коридоре звякнул металл, и ключ на столе повернулся вокруг своей бирки.

На ней по-прежнему было написано одно слово: «Ива».