ЧАСТЬ 4 — Муж оставил меня одну с новорождёнными тройняшками ради «заслуженного» отдыха, но после звонка из отеля его улыбка исчезла

ЧАСТЬ 4

— …адрес места, куда Мейсон собирался перевезти детей, — повторила я, читая сообщение доктора Кларк.

Это был не наш дом.

И не квартира его матери.

В документе стоял адрес частного пансионата за городом, где принимали детей под временную опеку, если родители «не способны обеспечить стабильный уход».

Я перечитала строку трижды.

Потом позвонила доктору Кларк.

— Вы уверены, что заявление отправил Мейсон?

— Оно пришло с его рабочего адреса, — ответила она. — Но важнее другое. Подпись подделана. Я сравнила её с вашей формой согласия на операцию.

— Он собирался забрать детей туда?

— В заявлении указано, что вы должны пройти лечение и временно не можете быть матерью, а отец нуждается в помощи специалистов.

Я почувствовала, как в груди становится тесно.

Мейсон не хотел просто отдохнуть.

Он хотел вернуться из Кабо с готовой версией событий, в которой я была измученной женщиной, неспособной справиться с тройняшками, а он — разумным отцом, который «искал безопасное решение».

— Что мне делать? — спросила я.

— Приезжайте в клинику с детьми и всеми документами. И позвоните сестре.

Я набрала номер Лены. Она ответила после первого гудка.

— Брук?

— Мне нужно, чтобы ты приехала.

— Я уже в машине.

Я закрыла глаза.

За стеной гостевой комнаты лежал Мейсонов пустой шкаф. На кухонной стойке стояла его кружка с засохшим коричневым ободком. Всё выглядело обыденно, почти мирно. От этого происходящее казалось ещё страшнее.

В отеле Мейсон тем временем пытался вернуть контроль.

— Джулиан, забери у неё документы, — приказал он.

— Нет.

— Ты мой друг.

— Поэтому я и говорю тебе остановиться.

— Я заплачу тебе за билет домой.

— Ты уже заплатил за наш отпуск деньгами на подгузники.

Скотт добавил:

— И не проси меня прикрывать тебя. Я видел письмо. Ты отправил заявление ещё до вылета.

Мейсон ничего не ответил.

Через двадцать минут Лена приехала. Она вошла в квартиру с двумя сумками, термосом и лицом, на котором не осталось ни капли сна.

— Где документы?

— На столе.

Она быстро просмотрела папку, банковскую выписку и заявление.

— Ты собираешься ехать в клинику?

— Да.

— Тогда я останусь с детьми.

Я хотела сказать, что справлюсь сама, но остановилась. Это была старая привычка — доказывать, что я могу выдержать всё. Я передала ей Эллу.

— Держи её головку.

— Я знаю, Брук.

Эти два слова чуть не сломали меня.

В клинике было жарко и пахло спиртом. Мы приехали около шести вечера. Доктор Кларк встретила нас у кабинета, держа в руках оригинал формы.

— Посмотрите сюда, — сказала она.

Внизу документа стояла моя подпись. Но рядом с ней отсутствовала дата, а номер телефона был не мой.

— Кто-то распечатал старую форму, изменил текст и вставил подпись, — сказала врач. — Но он сделал ошибку.

— Какую?

Она перевернула лист.

На обратной стороне остался след от ярко-жёлтого маркера. Таким маркером в клинике помечали формы, которые выдавали только лично пациентам.

— Эти документы нельзя было получить через интернет, — объяснила доктор Кларк. — Их забирал Мейсон.

Я вспомнила, как за неделю до отъезда он ездил в клинику один.

Тогда он сказал, что забирает моё заключение.

В кабинете стало тихо.

— Почему вы не сообщили раньше? — спросила я.

— Я пыталась дозвониться вам, но номер был изменён в вашей карте.

Лена резко подняла голову.

— Изменён кем?

Доктор Кларк посмотрела на экран.

— Запрос пришёл с номера, который принадлежит Мейсону.

Я села.

Он не просто врал друзьям. Он перекрывал мне помощь, менял контактные данные и готовил бумагу, которая могла лишить меня детей.

Телефон зазвонил.

Мейсон.

Я включила громкую связь.

— Ты в клинике? — спросил он.

— Да.

— Брук, не делай глупостей. Вернись домой и выброси эти бумаги.

— Ты подделал мою подпись?

На линии зашипел отельный кондиционер.

— Я пытался спасти семью.

— От кого?

— От твоего состояния.

— От того состояния, в котором я одна кормлю троих детей, пока ты отдыхаешь?

— Ты сама не понимаешь, что с тобой происходит.

Я посмотрела на доктор Кларк. Она включила запись телефонного разговора? Нет. Она просто делала пометки, не вмешиваясь.

— Мейсон, у тебя есть шанс сказать правду сейчас.

— Я хочу, чтобы дети были в безопасности.

— Тогда назови, сколько миллилитров смеси выпила Элла сегодня утром.

Он замолчал.

— Сколько весит Майлз?

Тишина.

— На какую сторону он поворачивает голову, когда слышит мой голос?

Мейсон тяжело задышал.

— Это не имеет значения.

— Для отца имеет.

— Я вернусь завтра.

— Нет. Ты вернёшься сегодня и подпишешь отказ от заявления.

— Ты не можешь мне приказывать.

— А ты не можешь отправлять детей в пансионат, используя моё имя.

В разговор вмешался Джулиан.

— Мейсон, она права. Я видел документы. Я готов подтвердить, что ты говорил нам неправду.

— Предатель.

— Нет, — ответил Джулиан. — Предательство началось не сегодня.

После этих слов Мейсон отключился.

Он приехал через три часа.

Без загара, без улыбки, без той лёгкости, с которой утром уезжал из дома. На нём была мятая рубашка, а в руке — чемодан, где вместо отпускной одежды лежали детские бутылочки, подгузники и папка с его подписью.

Он остановился у стойки регистрации клиники.

— Брук.

Я стояла рядом с Леной и держала Аву.

— Ты подпишешь отказ от заявления, — сказала я.

— А потом?

— Потом ты вернёшь деньги на детский счёт.

— Я не могу сделать это сразу.

— Тогда продашь машину.

Он посмотрел на меня так, будто я предложила ему отрезать руку.

— Мне нужна машина для работы.

— Ты был в отпуске по уходу за детьми.

— Я собирался заработать больше.

— Но не заработал.

Джулиан стоял у стены. Скотт рядом с ним. Оба приехали следом и привезли распечатанную переписку.

Мейсон увидел их и побледнел.

— Вы тоже здесь?

— Мы хотим, чтобы ты подписал всё при свидетелях, — сказал Скотт.

— Вы разрушаете мою семью.

— Нет, — ответила я. — Ты пытался заменить её удобной историей.

Он опустил глаза на детей.

— Я боялся.

Это была первая честная фраза за весь день.

Я ждала, что во мне поднимется жалость. Она поднялась. Но рядом с ней уже стояло кое-что более сильное — ясность.

— Чего ты боялся?

— Что после рождения детей ты больше никогда не увидишь во мне мужчину, а только ещё одну пару рук.

— Поэтому решил стать человеком, которого рядом вообще нет?

Он сглотнул.

— Я не знал, как с ними обращаться.

— Можно было спросить.

— Ты выглядела такой уверенной.

Я посмотрела на свои руки. На большом пальце осталась засохшая капля смеси.

— Я не была уверенной, Мейсон. Я просто не могла бросить их плакать.

Он подписал отказ.

Затем перевёл первую часть денег обратно, а машину оставил в залог до полной выплаты. Это не исправило всё. Но впервые его решение стоило ему чего-то настоящего.

Заявление аннулировали после проверки документов. Доктор Кларк внесла в карту отметку о подделке, а Мейсон получил чёткие условия встреч: только в присутствии Лены или моей сестры, пока он не докажет, что способен ухаживать за детьми не на словах.

Он хотел спорить.

Потом посмотрел на Аву, которая спала у меня на руках, и промолчал.

Не потому, что понял всё сразу.

А потому, что перед ним лежал его чемодан — раскрытый, полный вещей, от которых он бежал, — и три младенца, которых нельзя было убедить красивой историей.

Через неделю Мейсон пришёл к нам не с цветами и не с обещаниями. Он принёс расписание, составленное вместе с медсестрой, и сел на пол возле люльки Майлза.

— Покажи, как менять подгузник, — попросил он.

Я не ответила сразу.

Потом положила рядом чистую пелёнку.

— Сначала вымой руки.

Он пошёл к раковине.

Ава заплакала. Элла зашевелилась. Майлз открыл глаза.

Мейсон вытер руки, взял подгузник и посмотрел на меня.

— Я боюсь сделать неправильно.

— Сделаешь неправильно, — сказала я. — Поэтому будешь учиться.

Он кивнул.

В ту ночь я не простила его.

Но и не стала делать вид, будто ничего не произошло.

На столе лежала красная папка из клиники. Внутри — его поддельное заявление, перечёркнутое врачом, и новая форма, где рядом с именами детей стояли три пустые строки для отметок об уходе.

Мейсон взял ручку.

— Что писать?

— Не обещание.

— А что?

Я посмотрела на его пальцы, впервые державшие не телефон и не билет на самолёт, а маленькую бутылочку.

— Время кормления.

Он записал: «Ава — 21:10».

И тогда Элла чихнула, Майлз захныкал, а Мейсон поднялся с пола, уже зная, кому из них нужна первая помощь.

— Брук, — сказал он, — я возьму Майлза.

Я передала ему ребёнка.

На полях красной папки появилась новая отметка: «Отец присутствовал».