ЧАСТЬ 4

— Какая ещё особенность? — спросила я.

В гостиной все смотрели на меня.

Ноа стоял рядом с камином, прижимая к груди письмо. Итан держал Софию за руку. Оливия спряталась за моим плечом, но не сводила глаз с Маркуса.

На другом конце линии врач говорил быстро, стараясь не напугать меня сильнее.

— В анализах Ноа обнаружен редкий наследственный маркер. Он может быть связан с нарушением сердечного ритма. Нам нужно проверить всех детей и биологического отца.

Я посмотрела на Маркуса.

Он уже понял по моему лицу, что разговор касается его.

— Когда? — спросила я.

— Сегодня. Если возможно, в ближайшие часы.

— Мы приедем.

Я отключила телефон.

— Что случилось? — спросил Итан.

Я присела перед детьми, чтобы быть с ними на одном уровне.

— Врачи хотят проверить ваше сердце. Это не значит, что вы больны. Это значит, что они хотят убедиться, что всё в порядке.

— А он должен ехать? — спросил Ноа.

Я не стала делать вид, будто не понимаю, о ком он.

— Да. Ему нужно сдать анализы.

Маркус шагнул вперёд.

— Я поеду.

— Не ради меня, — сказала я. — Ради них.

Он кивнул, но дети отвернулись.

Патриция поднялась со стула. На её ладони всё ещё виднелась тонкая красная царапина от разбитого бокала.

— Елена, фонд принадлежит детям. Я знала это ещё до сегодняшнего дня.

— Почему вы молчали?

— Потому что боялась потерять сына.

— Вы потеряли его не тогда, когда я вошла. Вы потеряли его, когда помогли ему избавиться от собственной семьи.

Патриция тяжело вдохнула.

— Я хочу исправить хотя бы то, что ещё возможно.

— Это не вам решать.

— Нет, — сказал Маркус. — Решать должны дети.

Все повернулись к нему.

Он достал из внутреннего кармана пиджака связку ключей. На одном висела маленькая медная пластина с номером кабинета. Тот самый ключ, которым он накрывал папку.

— Дом и фонд я не продам, — сказал он. — Я подпишу передачу доли детям сегодня.

Я почувствовала, как внутри поднимается злость.

— Ты не можешь купить прощение домом.

— Я знаю.

— И не можешь стать отцом одной подписью.

— Я знаю.

— Тогда зачем ты это говоришь?

Маркус посмотрел на Ноа.

— Потому что восемь лет я думал только о том, что потеряю сам. Сегодня понял, что вы потеряли из-за меня.

Ноа не ответил.

В этот момент Клэр подошла к столу и взяла кольцо.

— Я не оставлю его здесь, — сказала она.

Маркус повернулся к ней.

— Клэр…

— Не объясняй. Я слышала достаточно.

— Я хотел защитить тебя.

— Нет. Ты хотел, чтобы я стала красивым доказательством того, что твоя жизнь идеальна.

Она положила кольцо в коробочку и отдала ему.

— Верни его тому, кому ты действительно собирался сделать предложение. Себе.

Клэр ушла не через парадную дверь, а через кухню. Проходя мимо Веры, она остановилась.

— Спасибо, что сохранили письмо.

Вера ответила:

— Я слишком долго молчала.

Патриция вздрогнула.

— Вера, почему ты не отправила копию Елене сразу?

— Потому что вы пригрозили уволить меня и лишить жилья. Я боялась. Но потом увидела детей на лужайке и поняла: страх тоже может стать соучастником.

Она повернулась ко мне.

— Мне жаль.

Я не сказала, что прощаю её. Это было бы слишком легко для всех, кроме меня.

— Поедем в клинику, — сказала я детям.

Ноа не двинулся.

— А он поедет с нами?

— В другой машине.

Маркус опустил голову.

— Я буду там.

— Если врачи скажут, что ты нужен.

Мы вышли на крыльцо. Снег хрустел под ботинками, а на рукаве Оливии блестела вышитая буква. Я уже собиралась посадить детей в машину, когда Патриция окликнула меня.

В её руке был конверт из красной папки.

— Это принадлежало вашему дедушке, — сказала она. — Он оставил письмо для внуков, если когда-нибудь узнает, что они существуют.

Маркус резко побледнел.

— Мама, не надо.

Патриция посмотрела на него.

— Именно поэтому я должна.

Она протянула конверт Ноа, но мальчик не взял его.

— Я не хочу секретов, — сказал он.

Я положила ладонь ему на плечо.

— Тогда прочитаем вместе.

В машине, пока дети пристёгивались, я вскрыла конверт. Внутри было короткое письмо и копия завещания. Дед Маркуса не просто оставлял детям долю фонда. Он предусмотрел ещё одно условие: если Маркус скроет от них своё отцовство, право управлять семейным бизнесом переходило не ему, а попечителям детей.

Маркус прочитал последнюю страницу и сел прямо на ступеньки.

— Он знал, — прошептал он.

— Твой отец подозревал, что ты способен выбрать выгоду, — сказала Патриция.

— И всё равно оставил мне шанс.

— Он оставил шанс детям. Не тебе.

В клинике нас приняли через сорок минут. Ноа первым вошёл в кабинет. Я осталась за стеклянной перегородкой и видела, как врач прикрепляет к его груди датчики. Маркус стоял в коридоре напротив меня.

— Я не буду просить тебя вернуть меня, — сказал он.

— Хорошо.

— Я хочу приходить на встречи с детьми.

— Они сами решат.

— Если они не захотят?

— Тогда ты будешь ждать. Не давить. Не покупать им подарки вместо разговоров.

Он кивнул.

— Я умею ждать хуже всего на свете.

— Значит, это будет первым, чему ты научишься ради них.

Дверь кабинета открылась. Врач позвал Маркуса на обследование.

Ноа вышел следом, бледный, но улыбающийся.

— Мам, сердце работает нормально. Доктор сказал, что нужно только наблюдаться.

Я обняла его так крепко, что он засмеялся.

Итан тут же спросил, можно ли ему тоже пройти проверку, а София потребовала, чтобы врач не забыл про Оливию. В коридоре впервые за весь день стало шумно от настоящих детских голосов, а не от чужих оправданий.

Маркус стоял у двери кабинета и слушал их.

Когда он вышел, в руке у него была не коробочка с кольцом, а подписанный лист о передаче контроля над фондом попечителям.

Он протянул его мне.

— Это не исправит прошлое.

— Нет.

— Но хотя бы не позволит мне снова спрятать будущее.

Я взяла документ.

Дети ждали у лифта. Ноа посмотрел на Маркуса, потом на меня.

— Он может поехать с нами на рождественский обед?

Я не ответила сразу.

Маркус тоже не шевельнулся.

— Только если ты сядешь не рядом со мной, — сказал Ноа. — И не будешь делать вид, что всё нормально.

Маркус кивнул.

— Не буду.

В машине Ноа сел между братом и сёстрами. Маркус устроился на самом дальнем сиденье и держал руки на коленях, будто боялся прикоснуться к чужой жизни без разрешения.

Я достала из сумки деревянный брелок с четырьмя домиками. Один из уголков был обломан ещё в тот день, когда Оливия разбила его о пол во время приступа температуры. Я много лет собиралась починить его, но так и не нашла времени.

Ноа заметил брелок.

— Мам, можно я возьму?

— Конечно.

Он повернул его в ладони и протянул Маркусу.

— Это не подарок. Просто подержи. Чтобы не забыл, сколько домов тебе нужно было найти.

Маркус сжал деревянные домики, и его пальцы задрожали.

За окном клиника оставалась позади, а на бумаге в моей сумке впервые были не обещания Маркуса, а права моих детей.

Ноа смотрел на отца через спинку сиденья.

— А завтра ты снова исчезнешь?

Маркус ответил не сразу.

Потом поднял глаза на четыре маленьких домика в своей ладони.

— Нет. Завтра я приду туда, куда вы скажете.