ЧАСТЬ 4
Я перечитал последнюю строку дважды.
Потом ещё раз.
Дождь стучал по стеклу вокзала, медный колокольчик в руке Марты едва заметно дрожал.
— Что именно они слышали? — спросил я.
Грейс ответила за Марту:
— Эдвард говорил с Малкольмом у машины. Девочки были внутри фургона. Они слышали, как он сказал: «Она не должна дожить до вечера».
У меня онемели пальцы.
Четырнадцать месяцев я считал, что мои дочери потеряли голос от ужаса.
Они не потеряли его.
Они прятали правду.
— Почему они не сказали мне раньше? — спросил я.
Грейс посмотрела на мою окровавленную манжету.
— Потому что после смерти Изабель вы окружили их людьми Эдварда.
— Что ты имеешь в виду?
— Малкольм был вашим охранником. Домработница до меня отчитывалась вашему брату. Даже один из психологов получал деньги из фонда. Девочки видели, как каждый взрослый, который задавал им вопросы, потом разговаривал с Эдвардом.
Я вспомнил десятки мелочей, которые раньше складывались в картину моей занятости: Нора пряталась под столом, когда входил Малкольм; Оливия замолкала при виде телефона; Софи однажды вырвала страницу из блокнота врача и разорвала её на крошечные кусочки.
Я называл это травмой.
Они называли это осторожностью.
Марта вытащила из сумки ещё один ключ.
— Подземный гараж соединён со старым винным погребом. Вход за шкафом в коридоре. Водитель Эдварда, Томас, оставил мне ключ сегодня утром. Он сказал, что больше не хочет участвовать.
— Где Томас?
— В комнате охраны. Он должен отключить лифт на пять минут.
Грейс шагнула ко мне.
— Вам нельзя идти одному.
— Если он думает, что я один, у нас есть шанс.
— А если он знает, что вы не один?
Я посмотрел на неё.
— Тогда ты поведёшь меня туда, куда он не ожидает.
В семь двадцать мы подъехали к особняку через лесную дорогу. Все окна первого этажа были тёмными. Только в кабинете Эдварда горела лампа.
Я вошёл через гараж.
На бетонном полу лежал мой семейный портрет, снятый со стены. На стекле расходилась трещина. Рядом стояли три детских чемодана.
У меня свело грудь.
— Он собирался увезти их, — прошептала Грейс.
Из динамика внутренней связи донёсся голос Эдварда:
— Виктор, я знаю, что ты приехал. Оставь оружие на полу и поднимайся.
Я снял кобуру и положил её возле шины автомобиля.
Грейс схватила меня за рукав.
— Вы правда оставите оружие?
— Нет.
Я достал запасной пистолет из ниши под приборной панелью. Он был маленьким и почти бесшумным. Но я понимал: оружие здесь не спасёт девочек. Нужны были не сила и не страх.
Нужны были слова, которые услышит Эдвард.
Мы нашли детей в музыкальной комнате.
Оливия сидела на диване, Нора прижимала к груди плюшевого зайца, а Софи стояла возле рояля. Малкольм держал её за плечо. На столе лежали паспорта и билеты.
Эдвард стоял у камина.
— Я предупреждал, что деньги можно вернуть, — сказал он. — Но ты выбрал упрямство.
— Ты убил Изабель ради денег?
Он усмехнулся.
— Не только ради денег. Ради того, чтобы перестать быть человеком, который всю жизнь управляет чужим богатством и кланяется младшему брату.
— Я никогда не просил тебя кланяться.
— Ты просил меня подписывать бумаги, пока сам играл в спасителя. Твоя жена первой поняла, что я переводил средства фонда. Она собиралась уничтожить меня.
— Ты сам только что признался.
Эдвард замолчал и оглянулся.
Марта вышла из-за книжного шкафа. Рядом стоял Томас, а за ним — два члена совета семейного фонда, которых я вызвал по дороге. Я заранее отправил им фотографию доверенности с поддельной подписью.
Эдвард побледнел.
— Вы не могли попасть сюда.
— Могли, — сказал Томас. — Я отключил камеры. Но включил микрофон в кабинете.
Эдвард бросил взгляд на потолок.
— Вы все думаете, что я проиграл? — закричал он. — Без меня этот фонд развалится! Виктор не умеет управлять ни деньгами, ни детьми!
Софи медленно подняла голову.
— Ты сказал маме, что она не доживёт до вечера.
Голос у неё дрожал, но каждое слово было отчётливым.
Малкольм отпустил её плечо.
Нора заплакала.
Оливия встала перед сёстрами.
— Мы слышали тебя у машины.
Эдвард попятился.
— Вы дети. Вы ничего не понимаете.
— Мы понимали, — сказала Оливия. — Поэтому молчали.
В комнате стало так тихо, что я услышал, как внутри рояля остывает металл струн.
Эдвард бросился к столу, схватил паспорта и попытался добраться до боковой двери. Томас перегородил ему путь.
— Отойди.
— Нет.
Малкольм поднял руки.
— Я тоже не пойду с тобой.
Эдвард повернулся к нему.
— Ты получил деньги.
— И каждый день просыпался с лицом Изабель перед глазами.
— Ты сам держал нож.
— А ты приказал.
Это признание было страшнее крика.
Малкольм положил на рояль ключ от автомобиля и медленно сел на стул. Потом рассказал всё: как Эдвард передал ему деньги, как заставил инсценировать нападение, как приказал потом следить за девочками и докладывать о каждом их слове.
Эдвард смотрел на него с ненавистью.
Я не стал подходить.
— Где деньги фонда? — спросил я.
— Уже переведены.
— Не все.
Я достал из папки банковские выписки. Мой бухгалтер успел заморозить счета за час до моего возвращения. Но там была ещё одна строка: перевод на имя Эдварда, сделанный Изабель за день до смерти.
Он увидел цифру и отступил.
— Это невозможно.
— Она перевела тебе не деньги. Она перевела тебя под контроль фонда.
Изабель знала, что Эдвард не устоит перед суммой, которая покажется ему окончательной победой. Но перевод был связан с условием: если он попытается вывести средства или причинит вред члену семьи, вся его доля переходила в доверительный фонд девочек.
Эдвард потратил почти всё, чтобы скрыть следы.
А теперь терял не только деньги.
Он терял фамилию, влияние и право приближаться к людям, ради которых всё затеял.
— Ты подстроила это, — прошипел он Грейс.
— Нет, — ответила она. — Это сделала Изабель. Я просто дождалась, пока вы перестанете бояться.
Он попытался выйти, но у входа уже стояли представители фонда и Томас. Никто не ударил его. Никто не повысил голос.
Эдвард сам снял с пальца печатку Хейлов и положил её на стол.
Камень внутри оправы был расколот.
Через два дня Малкольм подписал признание и передал все счета. Эдвард отказался от управления фондом, а его долю заблокировали по условию завещания Изабель. Деньги вернулись детям. Не потому, что я оказался сильнее, а потому, что она подготовилась к тому случаю, когда я слишком поздно пойму, кому доверял.
Марту поселили в гостевом доме. Она каждое утро приходила к девочкам и звонила в медный колокольчик перед завтраком. Нора называла этот звук «маминым предупреждением».
Грейс не ушла.
Я предложил ей стать управляющей семейного фонда, но она отказалась.
— Я хочу работать там, где дети не боятся взрослых, — сказала она.
Поэтому мы открыли при фонде небольшой центр рядом с тем самым детским садом в Гарден-Сити. На стене висела фотография Изабель, а под ней — три детских рисунка, которые девочки наконец согласились показать миру.
В день открытия Софи подошла ко мне с маленькой деревянной ложкой. Той самой, с которой она дирижировала на кухне.
— Папа, можно включить песню?
— Можно.
Она нажала кнопку музыкальной шкатулки.
Мелодия началась неровно. Нора подпела первой. Оливия взяла её за руку. Софи смотрела на меня, пока последние ноты не растаяли под потолком.
— Мамы больше нет, — сказала она.
— Я знаю.
— Но она всё равно нас услышала.
Я опустился перед ними на колени.
— Да. Услышала.
За спиной Грейс прикрепила к стене красную заколку в форме вишни. Ту самую, которую Эдвард поднял с пола и которую Изабель держала в волосах Норы в последний день.
Нора встала на цыпочки и поправила её.
Потом Софи взяла деревянную ложку, постучала ею по краю металлической миски и сказала:
— Теперь мы будем говорить громко.
И в пустом зале, где когда-то хранилось чужое молчание, три сестры запели «Ты моё солнце» — каждая своим голосом, но в одну мелодию.
Пропустили начало?
