ЧАСТЬ 4
Я перечитала сообщение дважды.
В 8:47 утра в конференц-зале стояла такая плотная тишина, что слышно было, как капля крови Ло Вэя падает на край платка.
Шяо Цзиньчэн протянул руку.
— Покажи мне телефон.
— Нет.
Он замер.
Не от страха. От злости.
— Мэй, ты не понимаешь, что происходит.
— Тогда объясни.
— Моя мать больна. Она не в себе.
— А часы на руке твоей секретарши тоже надела болезнь?
Цзяньтун резко сняла часы и положила их на стол.
Белый корпус скользнул по стеклу и остановился рядом с приказом о моём назначении.
— Я не знала, что это подарок вашей свекрови, — сказала она.
— Ты сама только что сказала, что председатель умеет быть благодарным.
— Я думала, он купил их мне.
— Ты не могла не знать.
— Зато ты знал, — бросила она мужу. — Ты сказал, что твоя жена всё равно ничего не замечает.
Слова ударили сильнее, чем я ожидала.
Я посмотрела на Шяо Цзиньчэна.
— Ты действительно так говорил?
— Цзяньтун, прекрати.
— Почему? Теперь ей можно услышать? Ты ведь сам смеялся, когда рассказывал, как она попросила тебя забрать часы для твоей матери. Ты сказал, что достаточно отправить ей копию заказа.
Он шагнул к ней.
— Ещё одно слово — и ты пожалеешь.
Ло Вэй встал между ними.
— Угрожать ей не стоит. Всё сказанное здесь уже записывается в протокол заседания совета.
— Вы не имеете права превращать это в спектакль, — процедил Шяо.
— Спектакль устроили вы. Мы просто включили свет.
В 8:52 в зал вошли трое членов совета и представитель банка. Председатель совета, госпожа Жао, держала в руках кожаную папку с красной застёжкой.
Она посмотрела на меня.
— Линь Мэй, вы готовы продолжить?
— Да.
Шяо Цзиньчэн повернулся к ней.
— Вы знали, что она моя жена?
— Все знали, — ответила госпожа Жао. — Кроме вас, похоже, никто не считал нужным это скрывать.
У него дёрнулась щека.
Я поняла, почему совет выбрал именно этот день. Они не назначили меня случайно. В течение года я вела переговоры с крупнейшими заказчиками компании, спасала сорванные поставки и возвращала клиентов, которых муж уже мысленно списал. Но официально все договоры подписывались через его кабинет.
Я думала, что мы строим общее дело.
На самом деле он строил ширму.
Госпожа Жао раскрыла папку.
— Госпожа Линь, здесь оригинал поручительства.
На листе стояла моя подпись. Почти идеальная.
Я наклонилась ближе.
В нижнем завитке буквы «М» была едва заметная точка. Подделка повторяла мой старый образец, но не знала, что последние три года я всегда начинала подпись с короткой линии слева.
— Я не подписывала это, — сказала я.
— Мы знаем, — ответил представитель банка. — Потому что в день оформления вы находились в другой стране. Есть отметки пересечения границы и нотариально заверенный договор, подписанный вами в Сингапуре.
Шяо Цзиньчэн резко поднял голову.
— Этого не может быть.
— Может, — сказал Ло Вэй. — Именно поэтому мы проверили все документы.
Цзяньтун отступила к стене.
— Ты говорил, что поручительство уничтожено.
Шяо посмотрел на неё.
— Я сказал, что всё под контролем.
— Ты сказал, что если она станет директором, мы потеряем всё.
В зале повисло молчание.
Я почувствовала не торжество, а усталость. Десять лет брака распались не из-за одного чужого часа на запястье. Часы просто показали трещину, которая давно шла по всему стеклу.
— Почему? — спросила я мужа. — Зачем тебе была нужна компания, если ты собирался её продать?
Он смотрел на меня, и в его глазах впервые не было привычной уверенности.
— Долги начались не из-за меня.
— Тогда из-за кого?
Он провёл ладонью по лицу.
— Мой младший брат проиграл деньги. Я закрывал его долги. Потом взял средства компании. Потом уже не мог остановиться.
Цзяньтун тихо сказала:
— А я помогала тебе, потому что ты обещал мне долю.
— Ты помогала, потому что хотела занять место рядом со мной.
— Я хотела, чтобы ты перестал прятать меня.
— Ты была моей секретаршей.
— Нет, — ответила она. — Я была твоей ширмой.
Представитель банка положил передо мной заявление.
— Сделка заблокирована. Кредитная линия заморожена до полной проверки. Но есть ещё один вопрос: кто имеет право подписывать документы от имени компании сегодня?
Я взяла ручку.
— Генеральный директор.
— Тогда подпишите отзыв всех полномочий у председателя.
Шяо Цзиньчэн резко поднялся.
— Ты не посмеешь.
— Уже посмела.
Моя рука не дрогнула.
Я подписала распоряжение о приостановке его доступа к счетам, служебной почте и переговорам по продаже. Не навсегда. До завершения независимой проверки.
Он смотрел на лист, будто тот был приговором, хотя никто не произносил этого слова.
— Ты уничтожаешь меня, — сказал он.
— Нет. Я останавливаю то, что ты уничтожил бы вместе со всеми нами.
В 9:16 госпожа Жао попросила Цзяньтун передать пропуск и ключ от кабинета.
Цзяньтун положила их на стол рядом с белыми часами.
— А часы? — спросила я.
Она посмотрела на них.
— Заберите. Я не хочу больше носить ничего, что он купил за чужие деньги.
— Верните их моей свекрови.
Цзяньтун усмехнулась без прежней наглости.
— Вы всё ещё собираетесь быть доброй к этой семье?
— Нет. Я собираюсь вернуть ей то, что принадлежит ей.
В 9:24 мы с Ло Вэем поехали в старый дом матери Шяо. Дорога заняла двенадцать минут. Я всё это время держала часы в маленьком мешочке для документов, который обычно использовала для печатей.
Свекровь ждала нас в зимнем саду. Она выглядела уставшей, но сидела прямо, положив руки на резную трость.
— Я слышала, что ты узнала, — сказала она.
— Узнала не всё.
— Тогда садись.
Я села напротив. Ло Вэй остался у двери.
Свекровь посмотрела на мешочек.
— Он отдал ей мои часы в тот день, когда я отказалась подписать передачу семейных акций. Цзиньчэн сказал, что если я не помогу ему продать компанию, он объявит меня неспособной управлять собственным имуществом.
Я сжала ткань.
— Почему вы не сказали мне?
— Потому что он убедил меня, что ты знала о долгах. Я думала, вы оба пытаетесь спасти дело.
— А потом?
— Потом я увидела копию твоей подписи. Она была неправильной. Я поняла, что он использует твоё имя.
— Почему вы написали Ло Вэю только сегодня?
Свекровь тяжело вздохнула.
— Потому что вчера он пришёл ко мне и потребовал оригинал документов. Впервые я испугалась не за деньги, а за тебя.
Я опустила взгляд.
— Вы всё равно его любите.
— Он мой сын. Это не делает его поступки правильными.
Она протянула руку.
Я положила часы ей на ладонь.
Свекровь долго смотрела на белый корпус, затем закрыла крышку.
— Отнеси их назад.
— Куда?
— В компанию. Поставь на стол в его кабинете.
— Зачем?
— Чтобы он видел цену каждой своей лжи.
Я не хотела возвращаться в кабинет мужа. Но через час снова стояла там.
Цзиньчэн сидел за столом без пиджака. На краю лежал его пропуск, который больше ничего не открывал.
— Мэй, — сказал он.
Я поставила коробку с часами перед ним.
— Это не мои.
— Я знаю.
— Тогда зачем принесла?
— Чтобы ты сам отнёс их матери.
Он не коснулся коробки.
— Она меня не простит.
— Возможно.
— А ты?
Я посмотрела на него. Передо мной был человек, с которым я делила постель, планы, долги и десять лет жизни. Но тот мужчина, которому я верила, уже давно исчез за подписями и печатями.
— Прощение не отменяет проверки, — сказала я. — И не возвращает тебе кресло.
— Ты подаёшь на развод?
— Да.
Он закрыл глаза.
— Я всё ещё люблю тебя.
— Любовь не даёт права подписывать моё имя.
Он поднял голову.
— Что будет со мной?
— Ты будешь отвечать перед советом, банком и своей матерью. Не перед моей ненавистью.
Я развернулась, но у двери услышала его голос:
— Почему ты не сказала утром, кто ты?
Я остановилась.
— Потому что хотела увидеть, как ты разговариваешь с человеком, которого считаешь никем.
Он ничего не ответил.
В тот же день совет утвердил меня генеральным директором окончательно. Ло Вэй возглавил проверку финансов. Цзяньтун подписала заявление о сотрудничестве и передала все сведения о переводах, получив взамен возможность уйти без публичного обвинения в присвоении средств. Это не было прощением. Это была цена её правды.
Компания не продалась.
Долги пришлось возвращать, проекты — спасать, а имя Шяо Цзиньчэна исчезло с таблички у кабинета председателя. Его не посадили в самолёт и не отправили в тюрьму. Ему пришлось каждый день приходить в отдел расчётов и подписывать документы о возврате денег, которые он когда-то считал своими.
Я тоже заплатила цену.
Я потеряла мужа, свекровь потеряла сына таким, каким его помнила, а компания потеряла несколько месяцев спокойствия. Но никто больше не поднимался по лестнице, потому что секретарша решила, кому позволено ехать на лифте.
Через неделю я вошла в холл вместе с той самой бухгалтершей. Она держала в руках папку, а я — коробку с белыми часами.
— Госпожа Линь, — сказала она, — мне можно подняться с вами?
Я нажала кнопку лифта.
— Если вы работаете на шестидесят третьем этаже, вам не нужно разрешение.
Двери открылись.
На стеклянной стене отражались мы обе: женщина, которую когда-то заставляли молчать, и я, которая больше не собиралась делать вид, будто не видит трещин.
А в кабинете бывшего председателя белые часы продолжали отсчитывать секунды рядом с пустым пропуском Шяо Цзиньчэна.
«Десять лет он решал, кому принадлежит время. Сегодня оно осталось на его столе».
Пропустили начало?
