ЧАСТЬ 4

За стеклом окна Рик опустился на колени. Но Ханна ещё не знала, что вскоре услышит правду и о второй вещи, которую отец прятал все эти годы…

— Мама? — снова спросила Ханна.

Я держала телефон обеими руками, будто от этого могла удержать её голос рядом.

— Я здесь. Я никуда не ушла.

— Я не знаю, что сказать.

— Скажи, где ты.

— В палате. На Уиллоу-стрит. Мне страшно.

— Мне тоже.

Я посмотрела на Рика. Он стоял возле стены, опираясь ладонью о шкаф. На его запястье блестели часы, которые я подарила ему на десятый юбилей свадьбы.

— Мама, папа рядом?

Рик вздрогнул.

Я не ответила сразу.

— Да, — сказала я. — Он здесь.

На линии стало тихо.

— Я хочу, чтобы он ушёл.

Рик поднял голову.

— Я уйду, — прошептал он.

— Нет, — сказала я. — Сначала ты расскажешь всё.

Томас поставил перед ним стул.

— Сядьте, господин Роудс.

— Я уже всё объяснил.

— Нет, — ответила я. — Ты объяснил только ту часть, которую невозможно было скрыть.

Элинор достала из сумки ещё одну папку. Края документов были закруглены от частого перелистывания.

— Рут хранила копии всех писем, — сказала она. — И записи о деньгах.

Рик схватился за спинку стула.

— Вы не понимаете, что делаете.

— Я понимаю, — сказала Элинор. — Десять лет я видела, как девочка ждала мать, которая, по её словам, не хотела её знать.

Она положила на стол банковские выписки.

На каждой стояла одна и та же дата — первое число месяца. Рик переводил деньги Рут. Не небольшие суммы на еду и лекарства. Он платил за молчание и жильё.

Я считала строки, пока цифры не поплыли.

— Ты всё это время содержал их?

— Я не бросил Ханну.

— Ты не был рядом.

— Я защищал её!

Томас резко перебил:

— Защищали бы, если бы сообщили о преступлении. Вы выбрали тайную передачу ребёнка, поддельные документы и ложные сведения следствию. А потом продолжили платить, чтобы никто не рассказал правду.

Ханна всё слышала по телефону.

— Папа, — сказала она, — ты говорил мне, что мама не хочет меня.

Рик закрыл глаза.

— Я не мог позволить тебе вернуться.

— Почему?

Он посмотрел на меня.

— Потому что Лаура бы забрала тебя. А я потерял бы вас обеих.

Вот чего он хотел на самом деле.

Не спасти Ханну. Не уничтожить следы преступления. Удержать рядом хотя бы подобие семьи, даже если для этого пришлось разрезать её пополам.

— Ты мог сказать мне правду, — произнесла я.

— Ты бы не поняла.

— Я бы не простила. Это не одно и то же.

Он пошёл к телефону.

— Ханна, послушай меня. Я думал, что делаю единственное возможное.

— Ты даже не дал мне выбрать, — ответила она.

В её голосе не было крика. Только усталость, слишком взрослая для двадцати одного года.

— Я хранила серьги, — сказала Ханна. — Рут отдала их мне перед смертью. Я носила их на цепочке, но одну потеряла, когда она заболела. Вторую продала, потому что мне нужны были деньги на лечение. Потом увидела фотографию на странице рынка.

Я прижала пальцы к губам.

— Почему ты написала мне только сейчас?

— Потому что на обороте фотографии был старый адрес. Я приехала туда вчера, но увидела чужих людей. Тогда пошла в полицию.

Мира тихо сказала:

— Генетическая проверка подтвердила родство. Это Ханна.

Я закрыла глаза.

Десять лет поисков закончились не громкой дверью и не счастливой музыкой. Они закончились голосом моей дочери, который дрожал на расстоянии нескольких километров.

— Я приеду, — сказала я.

— Одна?

Я посмотрела на Рика.

— Одна.

Мы поехали в медицинский центр на машине Томаса. Дорога заняла двадцать минут, но мне показалось, что между нашей кухней и Уиллоу-стрит пролегли десять лет.

У входа пахло антисептиком и горячим металлом от батарей. У стойки регистрации лежала миска с леденцами, и один из них был завёрнут в бумагу с жёлтыми полосками.

Ханна ждала в конце коридора.

Я узнала её не по фотографии.

По тому, как она держала левую руку — чуть согнутой, с большим пальцем поверх указательного. Так она держала карандаш в детстве, когда разучивала гаммы.

Мы остановились в трёх шагах друг от друга.

— Мама? — сказала она.

— Ханна.

Она сделала шаг и тут же остановилась.

— Можно?

Я кивнула.

Она обняла меня так осторожно, словно я была человеком, которого можно напугать одним неверным движением. Я уткнулась лицом в её волосы. Они пахли ромашковым шампунем и больничным воздухом.

— Я думала, ты меня бросила, — прошептала она.

— Я каждый год оставляла место для тебя за столом.

— Папа говорил, что ты не хочешь знать, где я.

— Он лгал.

Ханна отстранилась.

— А ты всё равно пришла.

— Я бы пришла к тебе босиком через весь город.

Она улыбнулась, но улыбка тут же дрогнула.

— Я злюсь на тебя.

— Имеешь право.

— Я не знаю, хочу ли называть тебя мамой.

— Тогда не называй. Просто будь рядом со мной, если сможешь.

Эта фраза досталась мне дорого. Я поняла, что возвращение дочери не отменяет украденных лет. Нельзя обнять взрослую Ханну и сделать вид, будто она снова стоит у пианино в белых носках.

Но можно не требовать от неё невозможного.

В тот же день Рика забрали не полицейские. Он сам пришёл в городскую службу защиты детей и признался в подделке документов, сокрытии исчезновения и незаконной передаче ребёнка. Томас сказал, что теперь всё будет решаться официально, но Рик отказался от адвоката до тех пор, пока не передаст следствию все записи о Марке и Рут.

Я не пошла за ним.

Не потому, что хотела его наказать.

Потому что Ханна ждала меня в кабинете, где на стене висела карта с цветными кнопками.

Она спросила:

— Ты правда хотела бы, чтобы я вернулась домой?

Я ответила честно:

— Я хочу, чтобы ты сама решила, где тебе быть.

— А если я не готова?

— Тогда мы начнём с чая.

Она посмотрела на свои руки.

— Я не люблю чай. Я люблю какао.

— Значит, с какао.

Через несколько дней Ханна забрала из камеры хранения коробку Рут. Внутри лежали детские фотографии, несколько писем и одна серьга с янтарной каплей.

Вторая была у меня.

Мы положили их рядом на белую салфетку в кабинете Элинор. Серебро тускло блеснуло под лампой.

Ханна провела пальцем по вырезанной ноте.

— Папа сделал это ножом, — сказала она.

— Да.

— Он был счастлив, когда дарил их?

Я посмотрела на маленькую царапину возле застёжки.

— Очень.

Она помолчала.

— Я не хочу помнить только плохое.

— Не обязана.

— Но и хорошее не должно оправдывать то, что он сделал.

— Не оправдывает.

Ханна взяла серьги и прикрепила их к тонкой цепочке, которую носила на шее.

— Одну оставлю тебе.

— Почему?

— Потому что они были подарком от него. Но история теперь не только его.

Она вложила одну серьгу в мою ладонь.

Вечером мы приехали в мастерскую Рика. Он передал ключи от сейфа, где хранились письма, переводы и документы. Там же лежала старая тетрадь Ханны с нотами. На первой странице детским почерком было написано: «Для мамы, когда она услышит».

Я не стала открывать её при Рике.

Он стоял у верстака, где когда-то вытачивал янтарь. На поверхности остались мелкие серебряные опилки.

— Лаура, — сказал он, — я не прошу прощения.

Я посмотрела на него.

— Почему?

— Потому что ты имеешь право не принять его.

— Это единственная разумная вещь, которую ты сказал за десять лет.

Он кивнул.

— Я хочу, чтобы Ханна знала: я боялся. Но страх не делает меня невиновным.

Я передала ему одну папку.

— Скажешь ей сам. Без оправданий.

— Она придёт?