ЧАСТЬ 4
Я взяла телефон Марты.
— Кто назван в завещании?
На другом конце провода женщина назвала имя.
Я не сразу поняла, что услышала собственную фамилию.
Но затем она добавила имя Бена.
Мы оба посмотрели друг на друга.
— Совместный счёт? — спросила я.
— Нет, — ответила банковская служащая. — Доверительное распоряжение. Ваш отец оставил средства вам, но доступ к ним получал бы Бен, если бы вы официально стали его женой.
Бен закрыл лицо ладонями.
— Я не знал, — сказал он.
— Ты знал о фонде.
— О фонде — да. Об этом счёте — нет.
Я почувствовала не облегчение, а новый удар. Отец строил вокруг моей жизни тайные мосты, а Бен ходил по ним, не спрашивая, куда они ведут.
— Сколько там? — спросила я.
— Достаточно для лечения, — ответила женщина. — Но распоряжение действительно только до шести утра. После этого средства переходят в медицинский фонд имени вашего отца.
Марта посмотрела на часы над дверью.
Было четыре двадцать.
Левин резко выпрямился.
— Нам нужно решить сейчас. Если отправляем Бена, транспорт должен выехать через сорок минут.
— Я не поеду за её деньги, — сказал Бен.
Я повернулась к нему.
— Это не мои деньги. Это решение моего отца.
— Он оставил их тебе, а не мне.
— Тогда я решу, как ими распорядиться.
— Анна, операция может не помочь.
— А без операции ты умрёшь быстрее.
— Может быть, я хочу остаться здесь.
— Нет. Ты хочешь, чтобы я не видела, как тебе страшно.
Он посмотрел на меня, и в его взгляде было всё наше детство: разбитое колено, печенье в школьном дворе, первый поцелуй у автобусной остановки и тот вечер, когда он сказал, что никогда меня не оставит.
— Я не умею умирать рядом с тобой, — прошептал он.
— А я не умею жить, когда ты решаешь за нас обоих.
Левин отвёл взгляд. Марта начала собирать документы в прозрачную папку.
— Вы должны понимать, — сказал доктор, — что предыдущая ошибка лаборатории меняет протокол. После операции Бен проведёт в изоляции не меньше трёх недель. Возможны осложнения с сердцем, дыханием, памятью.
— Он может потерять память? — спросила я.
— Может.
Бен тихо усмехнулся.
— Тогда придётся снова знакомиться.
— Я всё равно заставлю тебя носить эту бабочку, — сказала я.
— Даже если забуду, как завязывать?
— Особенно тогда.
В пять утра приехала машина клиники. Не с сиреной, не с врачами в масках, а с обычным водителем в коричневом пальто. Он поднялся по лестнице и спросил, кто такой Бен Холл.
Бен попытался встать.
Я помогла ему надеть брюки и свитер. Его руки дрожали, и он никак не мог застегнуть маленькую пуговицу на воротнике. Я застегнула сама.
Чёрная бабочка лежала на тумбочке.
— Возьми её, — сказала я.
— В операционной?
— До двери клиники. Потом вернёшь.
— Это приказ жены?
— Это условие сделки.
Он впервые за всю ночь улыбнулся по-настоящему.
Перед отъездом Марта остановила меня.
— Я должна вам кое-что сказать.
— Что ещё?
Она достала из кармана маленький пластиковый пакет. Внутри лежала карточка с номером камеры хранения.
— Я нашла это год назад, когда меняла бельё под его матрасом. Бен просил уничтожить, но я не смогла.
— Почему?
— Потому что на карточке было имя вашего отца. Я решила, что однажды вам понадобится не только правда, но и доказательство того, что он не хотел вас бросить.
Мы спустились в подвал больницы. Камера хранения находилась за прачечной, возле старого лифта. На стенах шелушилась краска, трубы глухо стучали, а ключ в замке заедал от ржавчины.
Внутри лежала небольшая жестяная коробка. Не документы. Не деньги.
Там были фотографии.
На первой отец держал в руках младенца Бена на его крестинах. На второй мы с Беном стояли возле школьного забора. На третьей отец сидел за столом с матерью Бена.
Я перевернула снимок.
Сзади было написано: «Они должны знать, что их любовь началась раньше, чем они сами это поняли».
Под фотографиями лежал договор о пожизненной поддержке Бена. Отец помогал ему ещё с шестнадцати лет, когда Бен потерял мать и собирался бросить школу, чтобы работать.
Я посмотрела на Бена.
— Ты знал, что папа помогал тебе тогда?
— Только часть. Я думал, он оплатил учебу из жалости.
— А он считал тебя сыном, которого у него никогда не было.
Бен отвернулся. Его плечи задрожали.
— Я всё это время думал, что должен был вернуть ему долг.
— Ты не должен был возвращать долг моему отцу ценой собственной жизни.
— Я хотел вернуть тебе то, что он дал мне.
— Ты мог просто остаться со мной и сказать правду.
Водитель позвал нас снизу.
Время уходило.
Мы поднялись к палате. Левин ждал у каталок с папкой в руках. Он передал мне заявление на распоряжение счётом.
— Подпись нужна ваша.
Я взяла ручку. Она была тяжёлой, с треснувшим прозрачным корпусом. На первой строке стояло: «Я, Анна Холл, подтверждаю добровольное использование средств…»
Бен накрыл мою руку своей.
— Не подписывай, если делаешь это из страха.
— Я подписываю, потому что хочу увидеть, как ты снова споришь с врачами.
— А если я не вернусь?
— Тогда я буду спорить с твоими воспоминаниями, фотографиями и всеми людьми, которые попытаются сказать, что ты проиграл.
Он крепче сжал мои пальцы.
— Я люблю тебя с восьми лет.
— Я знаю. Ты таскал мой рюкзак.
— Он был тяжёлый.
— Ты всё равно мог попросить помочь.
— Я хотел быть полезным.
— Ты уже был.
Он поцеловал меня, и в этот поцелуй вошёл вкус мятной конфеты Марты, запах лекарств и горечь последних недель. Потом его увезли.
Я осталась в коридоре с папкой на коленях и чёрной бабочкой в ладони.
Через два часа позвонили из клиники.
Операцию переносили.
Я приготовилась услышать худшее, но Левин сказал другое: найден донор с редким совпадением. Им оказался мой младший брат, с которым мы не разговаривали после похорон отца.
Он сам приехал в клинику и подписал согласие на донорство.
— Почему он это сделал? — спросила я.
— Сказал, что ваш отец однажды попросил его не бросать вас, даже если вы оба будете слишком упрямыми, чтобы позвонить первыми.
Я набрала брату.
Он ответил после второго гудка.
— Анна?
— Ты всегда выбираешь странное время для важных разговоров.
— Ты тоже.
Я прижала к груди коробку с фотографиями.
— Бен жив?
— Пока да.
— Тогда я еду к тебе.
В трубке послышался его тяжёлый вдох.
— Я думал, ты не захочешь меня видеть.
— Я думала то же самое о тебе.
— Значит, оба ошибались.
Я посмотрела на прозрачную папку. В ней лежали подпись отца, банковское распоряжение и согласие на операцию. Все тайны, которыми меня пытались защитить, наконец оказались на одном столе.
Через несколько часов Бена повезли в операционную. Он уже был в больничной рубашке, но чёрную бабочку я прикрепила к ручке его каталки.
— Чтобы не потерялась, — сказала я.
— Я никуда не собираюсь.
— Это тоже приказ жены.
Двери не закрылись передо мной сразу. Бен успел поднять руку, и я увидела на его запястье детский шрам, который появился в тот день, когда он впервые понёс мой рюкзак через лужу.
Я держала в пальцах письмо отца и ждала.
Потом из операционной вышла медсестра, сняла перчатки и сказала:
— Он попросил передать: после выздоровления вы всё-таки станцуете.
Я прижала чёрную бабочку к груди.
— Пусть сначала научится не наступать мне на ноги.
Пропустили начало?
