ЧАСТЬ 4
Елена не успела договорить. Прескотт выдернул второй лист из конверта и прочитал его, стоя под жёлтой лампой над столом.
Его лицо стало жёстким.
— Здесь указано имя, — сказал он.
— Чьё? — спросил я.
Он посмотрел на меня.
— Ваше.
У меня внутри всё оборвалось.
На листе была копия распоряжения о доступе в дом Мерсеров. Дата стояла за день до смерти Геневьевы. Разрешение подписал я.
Но я этого не делал.
Внизу стояла моя подпись, а рядом — отметка охраны: «Вход разрешён без дополнительной проверки».
— Кто вошёл? — спросил я.
Прескотт перевернул лист.
— Доктор Франклин Йейтс.
Елена закрыла рот ладонью.
Я увидел перед собой коридор нашего дома. Высокие окна. Чёрные плитки. Медный свет ночных ламп. Геневьева лежала в библиотеке, а я в тот вечер был в Нью-Йорке на заседании совета директоров.
Мне сообщили, что она умерла от внезапного кровоизлияния.
Я поверил.
Потому что хотел поверить.
— Прескотт, кто дежурил у ворот?
— Я.
— Ты впустил его?
Он не стал оправдываться.
— Мне показали ваше распоряжение. В системе стояла ваша личная печать.
— Почему ты не проверил меня по телефону?
— Потому что через двадцать минут после его приезда мне позвонили из охранного центра. Сказали, что связь с домом восстановится утром.
Елена медленно села на край стола.
— Геневьева знала, что он придёт, — сказала она. — Она спрятала меня в прачечной и велела не выходить, что бы я ни услышала.
— Что ты услышала?
— Сначала они спорили. Потом Геневьева закричала, что расскажет вам о препарате. Йейтс сказал, что вы уничтожите его лабораторию. Она ответила, что вы уничтожите только его, а дети останутся живы.
Я сжал лист так сильно, что бумага смялась.
— Почему ты не рассказала это раньше?
— Потому что он нашёл меня на следующий день. Он сказал, что если я заговорю, все решат, будто я украла документы и убила Геневьеву. А потом показал фотографию моих младших братьев.
В кабинете стало холодно.
— Где они сейчас? — спросил я.
— В приюте на юге штата. Я не видела их два года.
Это был неожиданный удар. Я думал, что Елена пришла ради мести. Оказалось, она жила, каждый день выбирая молчание между чужим страхом и страхом за собственную семью.
— Ты могла обратиться ко мне, — сказал я.
— Я приходила трижды.
— Я не знал.
— Ваши люди не пускали меня дальше ворот.
Я повернулся к Прескотту.
Он опустил голову.
— Приказы отдавал руководитель службы, — сказал он. — Я не спрашивал, почему.
— Кто руководитель?
Прескотт вынул из кармана ключ-карту и положил рядом с фотографией.
— Мартин Роу. Ваш двоюродный брат.
Имя прозвучало так, будто в комнате разбили стекло.
Мартин управлял моими активами, пока я сидел в больнице. Он подписывал платежи, встречался с инвесторами и каждый день уверял меня, что сделает всё для спасения детей.
В этот момент телефон снова зазвонил.
На экране высветилось его имя.
Я включил громкую связь.
— Лоусон, — сказал Мартин. — Мне сообщили, что ты отменил процедуру.
— Да.
— Ты совершаешь ошибку. Йейтс — единственный, кто может продолжить лечение.
— Он отравлял детей.
На том конце повисла короткая пауза.
— Не говори глупостей.
— Я видел твою подпись на платежах.
— Это были инвестиции.
— В клинику, которая скрывала диагноз.
— Ты не понимаешь, сколько денег вложено.
Я посмотрел на Елену. Она держала серебряную цепочку обеими руками.
— Теперь понимаю.
— Если ты разрушишь проект, акции обвалятся. Ты потеряешь всё.
— Нет, Мартин. Я потеряю компанию. Это не одно и то же.
— А дети?
Его голос изменился. В нём прозвучало не беспокойство, а расчёт.
— Если они умрут, фонд выплатит компенсацию. Но если ты раскроешь документы, компенсации потребуют сотни семей.
Елена медленно подняла голову.
Прескотт посмотрел на меня.
— Он только что признал, что знает о других пациентах, — сказал он.
Мартин понял, что сказал лишнее.
— Лоусон, не делай этого.
— Ты боялся не за детей. Ты боялся за цену акций.
— Я спасал твоё состояние!
— Моё состояние не просило тебя спасать.
— Геневьева тоже была против! Она собиралась всё обнародовать и оставить тебя ни с чем.
Я замер.
— Что ты сказал?
Мартин тяжело задышал.
— Она подписала документы о передаче доли в благотворительный фонд. Если бы она рассказала правду, ты бы продал клинику и отдал деньги семьям пострадавших.
Елена прошептала:
— Поэтому он помог Йейтсу.
Я вспомнил Геневьеву в библиотеке. За неделю до смерти она попросила меня подписать бумаги, но я отложил их, сославшись на заседание. Она сказала, что деньги не должны оставаться в руках людей, которые считают чужую боль расходом.
Я тогда рассмеялся.
Теперь мне хотелось разбить собственное отражение в чёрном экране телефона.
— Где эти документы? — спросил я.
Мартин молчал.
— Где они?
Елена достала из кармана тонкую металлическую пластинку, спрятанную внутри серебряной цепочки. На ней был выгравирован номер банковской ячейки.
— Геневьева оставила это мне, — сказала она. — Она велела передать вам только после того, как дети получат правильное лечение.
— Ячейка в старом здании клиники, — сказал Прескотт. — Я знаю этот номер.
Мы отправились туда ночью. Не потому, что это было безопасно, а потому, что утром Йейтс собирался уничтожить архив под видом аварийной очистки.
В подвале пахло пылью, металлом и перегретой проводкой. Мартин уже был там. Он стоял у стального шкафа, а рядом лежала канистра с растворителем.
— Ты опоздал, — сказал он.
— Нет. Это ты слишком рано пришёл.
Он бросил спичку на пол. Прескотт сбил её ботинком, но пламя уже перекинулось на разлитую жидкость.
Мартин бросился к шкафу.
— Там документы моей семьи! — крикнул он.
— Нет, — ответил я. — Там документы семей, которым ты продал надежду.
Он схватил папку и попытался пройти мимо меня. Я удержал его за плечо.
— Отпусти.
— Отдай папку.
— Ты не понимаешь, что будет. Все эти люди придут за тобой.
— Пусть приходят ко мне. Не к детям.
Мартин посмотрел на меня и вдруг обмяк. Папка выпала из его рук прямо в лужу воды, которую Прескотт успел вылить на пол.
Внутри оказались отчёты, платежи, поддельные заключения и список пациентов. В последней строке стояли имена Джоны и Блайт.
А рядом — дата первой инъекции препарата.
Та самая дата, когда я подписал согласие, не прочитав приложение.
Я взял папку.
— Я тоже виноват, — сказал я.
Елена посмотрела на меня.
— Вы доверяли человеку, который этого не заслуживал.
— Я отдал ему подпись. Этого достаточно.
— Тогда используйте её правильно.
На рассвете я приехал в больницу. Новая врач, доктор Мира Сингх, ждала меня у палаты близнецов. В её руках был шприц с прозрачным раствором.
— Мы начали лечение, — сказала она. — Реакция хорошая. Но ближайшие часы будут тяжёлыми.
— Они выживут?
— Я не могу обещать.
— Но шанс есть?
— Есть.
Я вошёл к детям. Джона спал, а Блайт смотрела на потолок. На её запястье был закреплён маленький бумажный браслет, и край его постоянно царапал кожу.
— Папа, — прошептала она. — Мама приходила?
Я сел рядом.
— Она оставила нам работу.
— Какую?
Я показал ей серебряную цепочку Геневьевы. Маленький камень поймал свет лампы.
— Помочь другим детям, — сказал я.
Блайт долго смотрела на украшение.
— А Джона поможет?
— Если сможет — да.
Джона открыл глаза.
— Я смогу.
У меня задрожали руки.
Через два дня Йейтс потерял лабораторию. Мартин передал документы независимой комиссии, когда понял, что его собственные платежи уже невозможно скрыть. Я не стал спасать клинику и не попытался сохранить её название. Все активы продали. Деньги пошли на лечение пострадавших семей и на программу ранней диагностики.
Прескотт ушёл из службы охраны, но остался помогать Елене. Он нашёл её братьев в приюте и оплатил им дорогу в Чикаго. Елена стала координатором программы, потому что знала цену молчанию лучше любого врача.
А Джона и Блайт остались в больнице ещё надолго.
Однажды вечером доктор Сингх принесла мне два новых браслета. На каждом вместо имени был короткий номер пациента.
— Не очень красивые, — сказал Джона.
— Зато их не перепутают, — ответила врач.
Блайт посмотрела на меня.
— Папа, а мамин камень можно отдать детям, которым тоже страшно?
Я сжал цепочку в ладони.
Потом передал её Елене.
— Да, — сказал я. — Но сначала пусть он укажет им дорогу.
Елена надела цепочку на маленький крючок у стены, где хранились карточки пациентов. Синий камень качнулся над двумя именами — Джона и Блайт — и поймал свет, который больше не был похож на свет больничных ламп.
— Папа, — позвал Джона.
— Я здесь.
— Не уходи, пока мы не уснём.
Я сел между их кроватями и взял по одной руке каждого.
За стеклом медсестра прикрепила к доске новый список: «Лечение начато. Надежда есть».
Блайт закрыла глаза и прошептала:
— Тогда пусть мама тоже знает.
А я впервые за всю ночь не стал ей лгать.
Пропустили начало?
