ЧАСТЬ 4

— Значит, он всё-таки заплатил за её лечение? — спросила я.

Артём не ответил сразу.

Лидия помогла мне сесть в фургон. Под спиной скрипнуло старое сиденье, пахнущее резиной и мятным порошком.

— Деньги ушли на счёт Мелани, — повторил Артём. — Но они были сняты через семь минут.

— Кем?

— Получателем, указанным в переводе.

Он показал мне экран.

Название фирмы было незнакомым, но номер счёта я узнала.

Это был счёт моего личного помощника по финансовым вопросам — человека, которого я сама наняла год назад, когда отец уговорил меня «навести порядок» в семейных документах.

Его звали Роман Климов.

Я почувствовала новый удар.

— Роман работал на моего отца?

— Не совсем, — сказал Артём. — Он переводил деньги дальше. На счета фонда. Но сегодня часть суммы вернулась Мелани, потому что кто-то пытался создать видимость, будто Гордон оплатил лечение из собственных средств.

— Он хотел выставить себя спасителем.

— И одновременно доказать, что вы добровольно передали ему управление своими деньгами.

Фургон рванул с места. За окном мелькали жёлтые фонари и чёрные стены складов.

Телефон Артёма снова зазвонил.

— Да? — ответил он. — Говорите.

Он слушал, нахмурившись.

— Понял. Мы едем.

— Что случилось? — спросила я.

— Мелани отказалась от операции.

У меня перехватило дыхание.

— Почему?

— Ей сказали, что донор не приехал.

Я закрыла глаза. Отец не просто оставил меня у баков. Он продолжал управлять нами даже сейчас, разлучая сестёр в тот момент, когда каждая из нас была нужна другой.

— Позвоните ей, — сказала я.

— Она не отвечает.

— Позвоните ещё.

На четвёртый раз трубку подняла Мелани.

— Касс? — голос был слабым и хриплым.

— Я здесь.

— Папа сказал, что ты уехала. Что ты больше не хочешь со мной разговаривать.

— Он соврал. Я отдала тебе костный мозг. А потом он выбросил меня возле складов.

Мелани закашлялась.

— Он сказал, что ты требовала денег.

— Я просила, чтобы он перестал брать мои деньги без разрешения.

— Почему ты не сказала мне?

Я посмотрела на свои дрожащие руки.

— Потому что ты болела. Я думала, что после пересадки мы поговорим.

— Я тоже думала, что ты меня ненавидишь.

В трубке зашуршала простыня.

— Касс, я не хочу умирать из-за того, что он сделал с нашей семьёй.

— Ты не умрёшь. Мы едем.

На другом конце раздался плач.

— Я верю тебе.

Эти три слова оказались тяжелее операции.

Когда фургон подъехал к клинике, у входа стоял Гордон. Его пальто было расстёгнуто, волосы растрепались, а в руке он держал мою сумку.

Рядом находилась Элейн.

— Кассандра, — сказал он, увидев меня. — Ты должна немедленно подписать отказ от претензий.

— После того как ты оставил меня у мусорных баков?

— Я испугался.

— Чего?

— Что ты разрушишь фонд.

Артём встал между нами.

— Фонд разрушил не она.

Отец посмотрел на него с ненавистью.

— Ты не знаешь, сколько я сделал.

— Знаю, — ответил Артём. — Ваш тесть однажды спас мою дочь, оплатив ей лечение. Я работал в его мастерской и видел, как он создавал фонд. Вы обещали хранить его дело. А потом спрятали документы.

Гордон сжал мою сумку.

— Я держал всё на себе.

— Нет, — сказала я. — Ты держал нас на поводке.

Мать подошла ближе.

— Касс, всё можно исправить.

Я посмотрела на неё.

— Ты стояла и смотрела, как он тащит меня по земле.

Её губы задрожали.

— Я думала, он только хотел тебя напугать.

— А когда он сказал, чтобы я умерла тихо?

Элейн опустила глаза.

И именно тогда я увидела на её пальце кольцо деда — широкое серебряное, с крошечной трещиной у основания. Она носила его много лет, хотя всем говорила, что отец оставил его ей навсегда.

— Отдай кольцо, — сказала я.

Мать вздрогнула.

— Что?

— Дед оставил его не тебе. В завещании оно должно было перейти мне вместе с правом управлять фондом.

Артём открыл папку.

— Оригинал завещания у нотариуса. Мы уже связались с ним. Завтра документы будут восстановлены, а все счета фонда перейдут под независимое управление.

Гордон рассмеялся.

— Завтра? Вы думаете, я позволю вам забрать всё?

Он рванулся к входу, но Лидия встала перед ним.

— Внутри вас ждут не те люди, которых вы привыкли запугивать.

За стеклом появились сотрудники клиники и бухгалтер фонда. Роман Климов шёл рядом с ними, бледный и с папкой в руках.

— Простите, Кассандра, — сказал он. — Я должен был рассказать раньше.

— Почему не рассказал?

— Потому что Гордон угрожал моей матери. Но сегодня я передал Артёму все платежи и переписку.

Отец посмотрел на него.

— Ты неблагодарный мальчишка.

— Нет, — ответил Роман. — Я просто устал быть вашим соучастником.

Гордон бросил мою сумку на землю.

— Вы все пожалеете.

— Возможно, — сказала я. — Но сожалеть будете не выдуманные люди из ваших отчётов. А мы.

В палате Мелани лежала под белым одеялом. Её лицо казалось почти прозрачным, но когда я вошла, она попыталась улыбнуться.

— Ты правда пришла.

— Я обещала.

— Папа сказал, что тебе всё равно.

— Папа много чего говорил.

Она протянула руку. Я села рядом, стараясь не морщиться от боли, и вложила свои пальцы в её ладонь.

— Я злилась на тебя, — прошептала Мелани.

— Я тоже.

— За что?

— За то, что ты позволяла им считать меня обязанностью.

Она закрыла глаза.

— Я не знала.

— Теперь знаешь.

Вошла врач.

— Нам нужно начинать подготовку. Материал донора доставлен, и Кассандра дала согласие продолжить лечение.

Мелани сжала мою руку.

— Ты уверена?

Я посмотрела на неё, потом на пластиковую больничную бирку, которую всё ещё держала в кулаке. На ней моё имя было напечатано криво, а рядом стояло время выписки — будто маленькое доказательство того, что в тот день я была не вещью, а пациенткой, человеком, сестрой.

— Я уверена, что хочу, чтобы ты жила, — сказала я. — Но после этого мы будем разговаривать не о том, чем я тебе обязана. А о том, чего хотим обе.

Она кивнула.

Дверь палаты закрылась за врачом, и через несколько минут Мелани увезли в операционную.

Гордон больше не вошёл.

Фонд заблокировали, Роману пришлось дать письменные показания, а Вера и Лидия передали документы о поддельной доверенности. Элейн пришла ко мне утром, но я не пустила её в палату. Она оставила кольцо деда на стойке регистрации и ушла, не попросив вернуть его.

Я не знала, сделала ли она это из раскаяния или потому, что поняла: больше не сможет спрятаться за мужем.

Мне было всё равно.

Важнее было другое.

Мелани выжила после пересадки.

Когда врач разрешила мне войти, сестра спала. На её тумбочке лежала записка, написанная неровным почерком:

«В следующий день рождения я сама куплю торт. И никому не позволю назвать тебя полезной».

Я перечитала её дважды.

Потом положила рядом серебряное кольцо деда и пластиковую бирку из больницы.

Две вещи, которые отец хотел отнять у меня.

Они лежали рядом с рукой Мелани, пока та спала, а за стеклом палаты медленно гасли цифры на электронных часах.

Утром я забрала кольцо и надела его сама.

Оно оказалось слишком большим, но не упало.