ЧАСТЬ 4

Я не помню, как выбежал из гостиной.

Помню только, что Бернис кричала мне адрес, Эдгар уже набирал номер портовой службы, а Ансель стоял на ковре среди разбросанных страниц и смотрел на Саскию так, будто впервые увидел не сообщницу, а чужого человека.

— Где она? — спросил я.

Саския прижалась плечом к стене.

— Я не знаю.

— Ты сказала, что везёшь её к врачу.

— Она была у Селии.

— Моя мать написала, что ты забрала её.

— Я хотела отвезти её в безопасное место.

— Назови адрес.

Саския молчала.

Ансель поднял папку.

— В портовый медицинский центр, — сказал он. — Кабинет двенадцать. Она должна была подписать там согласие на обследование.

— Почему ты знаешь адрес? — спросил я.

— Потому что это моя машина.

Саския бросилась к нему.

— Ты обещал, что она будет со мной!

— Я обещал, что всё закончится до возвращения Джулиана.

— Ты сказал, что ребёнка никто не тронет.

— Я сказал, что ребёнок нужен нам как доказательство.

Мне захотелось ударить его. Не за дом. Не за подпись. За спокойствие, с которым он произнёс это слово.

Бернис схватила меня за ладонь.

— Езжай. А мы удержим их здесь.

— Не связывайтесь с ними.

— Джулиан, — сказала она, крепче сжимая мои пальцы, — я семьдесят два года училась распознавать людей, которые приходят за чужим. Не спорь со старухой.

Я выскочил на улицу.

У ворот стоял Эдгар, уже заведя машину. На капоте лежал мой футляр от старых очков, тот самый, в котором я хранил карту памяти.

— Ты оставил его на столе, — сказал он. — Я забрал.

— Там копия?

— Нет. Карта.

Я сел рядом с ним, и мы рванули к порту.

Дорога заняла двадцать минут. За это время Мириам успела выяснить, что клиника принадлежала частной компании, зарегистрированной на имя Анселя. В здании не было настоящих врачей. Только арендованные кабинеты и человек, который за деньги выдавал нужные заключения.

— Если они заставят Нив подписать хоть что-нибудь, — сказала Мириам по громкой связи, — это всё равно не лишит её прав. Но ребёнка надо забрать немедленно.

— Я заберу её.

— И не трогай документы руками. Сфотографируй всё.

— Хорошо.

На парковке у порта мы увидели чёрный автомобиль Анселя. Двигатель работал, задняя дверь была распахнута.

Я бросился внутрь здания.

За стойкой сидел мужчина в белом халате, слишком новом для этого места.

— Где девочка? — спросил я.

— Здесь нет детей.

— Её зовут Нив. Шесть лет. Светлые волосы, жёлтая заколка в форме луны.

Он отвёл взгляд.

Эдгар перегородил ему путь.

— Посмотрите на меня и повторите.

Мужчина сглотнул.

Из коридора донёсся детский голос:

— Папа?

Я ворвался в кабинет двенадцать.

Нив сидела на металлическом стуле. На столе перед ней стоял стакан сока, а рядом лежала папка с пустыми бланками. Саския держала её за плечо.

— Не подходи, — сказала она.

— Убери руку от моей дочери.

— Если ты сделаешь шаг, она испугается.

— Она испугалась, когда ты привезла её сюда.

Нив посмотрела на меня.

— Я не пила, папа.

— Молодец. Отойди от стола.

Саския сильнее сжала её плечо.

— Ты всё испортишь. Я могла дать ей нормальную семью.

— Нормальная семья не подмешивает детям неизвестные вещества.

— Я не хотела её отравить!

— Но хотела отравить меня.

Её лицо изменилось.

За дверью стоял Ансель. Он остановился, услышав эти слова.

— Скажи ему, — бросила Саския. — Скажи, что это был твой план.

— Мой план был получить деньги.

— Через мой брак.

— Через его дом.

— Ты сказал, что мы поженимся после продажи.

— Я сказал, что у тебя будет доля.

— Ты использовал меня.

— А ты использовала ребёнка.

Саския резко отпустила Нив. Девочка спрыгнула со стула и бросилась ко мне.

Я обнял её, чувствуя, как под тонкой рубашкой бешено стучит её сердце.

— Я думала, ты поверишь видео, — прошептала она.

— Я поверил тебе раньше, чем посмотрел видео.

Это была правда, но она далась мне тяжело. Где-то глубоко я понимал: если бы Нив не посмотрела на кухню, я мог бы уехать, выпить приготовленную Саскией кружку и сам стать главным доказательством её лжи.

На столе лежал флакон. Тот самый, без этикетки.

Мириам приехала через десять минут. Вместе с ней — женщина из службы защиты детей, которую она вызвала по дороге. Не было громкой сцены, не было длинной цепочки кабинетов и обвинений. Мириам просто собрала документы, сфотографировала флакон и забрала копию поддельного заключения.

А потом произошло то, чего я не ожидал.

Саския попросила поговорить со мной без Анселя.

Мы стояли в пустом коридоре клиники. На стене висел плакат с улыбающимся мальчиком и надписью о заботе. От этого плаката мне стало почти физически дурно.

— Я не начинала с дома, — сказала Саския.

— С чего ты начинала?

— С долга.

Я молчал.

— Ансель занял деньги на покупку мастерской. Потом потерял всё. Он сказал, что ты богатый, потому что у тебя дом Имельды и страховка после её смерти. Я ответила, что ты никогда не продашь дом.

— Поэтому ты вышла за меня.

— Сначала — да.

Эти два слова оказались страшнее крика.

— А потом?

Саския посмотрела на свои ладони.

— Потом Нив начала называть меня мамой, когда ей снилась Имельда. Она однажды заболела в школе и позвонила не тебе, а мне. Я поняла, что люблю её.

— Любовь не отменяет того, что ты сделала.

— Я знаю.

— Нет. Ты всё ещё говоришь о любви так, будто она даёт право решать, кому быть рядом с ребёнком.

Саския заплакала, но я не подошёл.

— Я хотела остановиться, — сказала она. — После первого видео. Но Ансель сказал, что если я откажусь, он покажет тебе переписку и расскажет, что я всё затеяла. Я боялась, что ты возненавидишь меня.

— Поэтому ты решила, что лучше моя ненависть будет к тебе или к Нив?

Она закрыла глаза.

— Я была трусихой.

— Ты была взрослой женщиной, которая выбирала каждый следующий шаг.

Саския кивнула. Впервые за всё время она не стала оправдываться.

Это не вернуло доверия.

Но сделало правду полной.

Ансель потерял не только возможность получить дом. Его собственная подпись стояла на договоре займа, где он обещал кредитору землю Фенбрука. Он рассчитывал продать её, погасить долги и начать жизнь с Саскией. Когда Мириам передала копию договора кредитору, сделка исчезла. Ансель остался с долгами и без обещанного имущества.

Саския тоже лишилась всего, ради чего пришла в мой дом. Брак был расторгнут. Ей запретили приближаться к Нив без письменного согласия специалиста, а затем она сама передала Мириам все сведения о фальшивой клинике и счетах Анселя.

Она могла молчать.

Но впервые выбрала не удобство.

Бернис сохранила блокнот. Я сохранил карту памяти. Не как оружие, а как ответ на вопрос, который Нив однажды обязательно задала бы: почему папа не понял сразу?

Через несколько дней мы приехали в дом Имельды у моря. Нив держала меня за два пальца и несла в руках жёлтую заколку-луну, которую нашла в кармане своей куртки.

Дом был маленький, с облупившейся верандой и солёными следами на стекле. Имельда хотела, чтобы Нив получила его, когда станет взрослой. Я решил ничего не продавать и не менять в нём документы. Просто оставил всё так, как было.

В гостиной на полке стояла фотография Имельды. Рядом я положил блокнот Бернис.

Нив посмотрела на него.

— Папа, а мама знала, что Саския плохая?

Я присел рядом.

— Нет. Но она знала, что люди иногда делают страшные вещи, когда боятся.

— А если они любят тебя?

Я долго подбирал ответ.

— Тогда они всё равно должны отвечать за то, что сделали.

Нив подумала и кивнула.

На кухне она нашла старый стакан с рисунком чайки. Поднесла его к свету, а потом поставила на стол.

— В него больше ничего не нальём, — сказала она.

— Нальём.