ЧАСТЬ 4
Доктор не успел закончить, потому что дверь туалета снова открылась.
На пороге стояла женщина лет семидесяти с короткими седыми волосами и тёмно-зелёной папкой под мышкой. Я видел её однажды на похоронах деда, но тогда она держалась в стороне от семьи.
— Это Марта Хейл, — сказал доктор. — Секретарь вашего деда.
Отец стиснул трость.
— Ты уволена двадцать лет назад.
— Нет, Ричард. Я ушла сама, когда поняла, что вы подменяете распоряжения покойного.
Марта подошла ко мне и протянула папку.
— Ваш дед оставил нотариально заверенное письмо. Он подозревал, что сын собирается использовать семейный фонд против вас.
Я открыл папку. Внутри лежал лист с гербовой печатью и короткая записка, написанная знакомым угловатым почерком.
«Если Итан когда-нибудь узнает о детях, фонд должен перейти не тому, кто громче требует, а тому, кто докажет, что способен защитить тех, кого от него скрывали».
Ниже стояла дата — за три месяца до смерти деда.
Отец рванулся к папке.
— Это ничего не значит.
Марта отступила.
— Значит. Я передала копию нотариусу и в совет фонда ещё утром.
— Совет состоит из моих людей.
— Состоял, — поправила она. — Сегодня утром трое из пяти членов подписали заявление о вашем отстранении. После того как увидели банковские переводы и записи клиники.
Мать закрыла лицо ладонью.
Ава смотрела на меня так, словно боялась новой ловушки.
— Это правда? — спросила она.
— Не знаю, — ответил я. — Но я знаю, что не позволю больше решать за нас без нас.
Ричард усмехнулся.
— Ты думаешь, деньги сделают тебя отцом? Ты даже не знаешь, какой у них любимый завтрак.
— Тогда я узнаю.
Я повернулся к мальчикам.
— Кто любит блинчики?
Трое подняли руки. Четвёртый, тот самый с деревянным корабликом, осторожно поднял два пальца.
— А я люблю тосты, если они не подгорели.
Я посмотрел на Аву.
— Можно мне пригласить вас на ужин?
Она долго молчала.
— Не как наследник Уитморов.
— Как Итан.
— И не как человек, который решил всё за один вечер.
— Я ничего не решил за один вечер. Я только решил перестать убегать.
Ава опустила взгляд. На её сумке болталась детская нашивка в форме красного маяка. Нитки по краям распустились, но она продолжала держаться.
— Пять минут, — сказала она. — Мы сядем в отдельном зале. Мальчики будут рядом со мной.
— Согласен.
Отец рассмеялся.
— Ты правда уйдёшь с ней? После того как она скрывала от тебя детей?
Ава вздрогнула.
Я повернулся к нему.
— Она скрывала их после того, как ты убедил её, что я отказался от них. Это не одно и то же.
Мать тихо сказала:
— Мы хотели уберечь тебя от бедности.
— Нет. Вы хотели уберечь фамилию от правды.
Ричард поднял трость.
— Если выйдешь отсюда с ними, ты больше не мой сын.
Я посмотрел на серебряную ручку трости. На ней был выгравирован герб, который сегодня уже не означал для меня ничего.
— Тогда впервые это будет твоё решение, а не моё.
Он ударил тростью по полу. Мальчики вздрогнули. Я сразу встал между ним и ними.
Доктор шагнул вперёд.
— Ещё один такой жест, Ричард, и я передам нотариусу заявление о попытке давления на детей.
Отец замер, но не отступил.
— Ты ничего не понимаешь, Итан. Слоан была идеальна. Её семья дала бы тебе место в совете. Ты получил бы доступ к новому проекту на набережной. Ты мог стать председателем к сорока.
Вот чего он хотел.
Не моего счастья. Не моего брака. Ему нужен был союз, который превращал семейное состояние в ещё большую власть.
— Значит, предложение было сделкой, — сказал я.
— Всё в нашей семье было сделкой.
— Тогда я прекращаю торг.
В коридоре Слоан всё ещё стояла у стойки. Она услышала последние слова и вернулась.
— Ричард, — сказала она, — мой отец тоже подписал соглашение с вами. Но после того, что я узнала, он его расторгнет.
Отец повернулся к ней.
— Ты не можешь.
— Могу. И сделаю это сегодня.
Она посмотрела на меня.
— Я не хочу быть твоей женой, Итан. Но хочу помочь детям. Моя мать управляет детской клиникой на Чарльз-стрит. Там есть бесплатный педиатр и психолог. Ава, если вы позволите, я могу устроить им осмотр.
Ава напряглась.
— Почему вы помогаете?
— Потому что я тоже собиралась войти в семью, которая называла контроль заботой. И потому что эти мальчики ни в чём не виноваты.
Ава медленно кивнула.
— Спасибо.
Это было не примирение. Только первый честный поступок среди слишком большого количества лжи.
Через час мы сидели в маленьком зале ресторана. Я заказал блинчики, тосты и какао. Самый младший выстроил четыре пакетика сахара в ряд, а мальчик с корабликом объяснил мне, что настоящий маяк должен мигать три раза, иначе корабли его не заметят.
Я слушал.
Не перебивал.
Ава сидела напротив. Между нами стояла чашка, к которой никто не прикасался.
— Я не могу простить тебя за шесть лет, — сказала она.
— Я не прошу.
— И не могу сразу поверить.
— Не верь сразу. Проверяй.
Она посмотрела на меня внимательно.
— А если ты устанешь?
Я взглянул на мальчиков. Один испачкал нос какао, второй пытался отнять у него салфетку, третий рассказывал официанту про маяк, а четвёртый молча следил, не уйду ли я.
— Тогда я останусь достаточно долго, чтобы ты увидела: я не ушёл.
Телефон отца зазвонил в коридоре. Никто не ответил. Потом пришло сообщение от нотариуса: полномочия Ричарда приостановлены, семейный фонд передан независимому попечителю, а документы клиники направлены в комиссию по расследованию финансовых махинаций.
Я не почувствовал радости.
Только усталость и странную пустоту там, где раньше жила привычка повиноваться.
Мать уехала одна. Перед уходом она остановилась возле нашего стола.
— Итан, я действительно думала, что делаю для тебя лучшее.
— Я знаю.
— Ты меня ненавидишь?
Я посмотрел на её руки. Они дрожали, хотя она старалась спрятать их в рукавах.
— Я пока не знаю, что чувствую. Но мальчики будут знать правду. Всю.
Она кивнула и ушла.
Ава достала из сумки четыре маленьких бумажных кораблика, сложенных из старых чеков.
— Мы делаем их, когда мальчики нервничают, — объяснила она. — Каждый пишет на своём кораблике, чего боится, а потом мы пускаем их по ручью в парке.
Она протянула мне один.
На нём детским почерком было написано: «Что папа снова исчезнет».
Я не стал обещать невозможного.
Я просто взял карандаш и написал своё имя рядом.
Мальчик с деревянным корабликом посмотрел на меня.
— Ты тоже боишься?
— Да.
— Чего?
Я посмотрел на Аву, на четыре одинаковые макушки и на бумажный кораблик, который дрожал в моей руке.
— Что вы когда-нибудь решите, будто я пришёл слишком поздно.
Мальчик подумал и придвинул ко мне свою тарелку с тостом.
— Тогда ешь. Когда люди едят вместе, они дольше остаются.
В тот вечер я так и не сделал предложение Слоан. Я не вошёл в оранжерею, где ждали фотограф и шампанское. Я не стал председателем совета и не вернул шесть лет одним разговором.
Зато в клинике на Чарльз-стрит подписал четыре анкеты, где в графе «отец» впервые написал своё имя — не потому, что мне позволили, а потому, что больше никто не имел права его оттуда вычеркнуть.
Перед уходом мальчики снова встали у зеркала. Самый высокий потёр шею левой рукой.
Я хотел остановить его, но передумал.
Он посмотрел на отражение и спросил:
— Пап, мы похожи?
Я улыбнулся и ответил:
— Слишком сильно, чтобы кто-нибудь снова смог вас спрятать.
Пропустили начало?
