ЧАСТЬ 4 — Мать потребовала впустить её семью в мой дом, но после моего ответа у сестры дрогнула рука

ЧАСТЬ 4

Я не стала спрашивать, кто он.

Я уже знала адрес.

Старый придорожный рынок находился в двадцати минутах от моего дома. Между нами лежала узкая дорога, обрамлённая голыми клёнами, и двенадцать лет моей жизни.

— Нора, оставайся здесь, — сказала я. — Если мать попытается войти, не открывай ворота.

— А ты куда?

— Туда, где всё началось.

За воротами Грант уже складывал коробки обратно в грузовик. Мэллори стояла рядом с детьми, прижимая к груди пластиковый самолёт с отломанным крылом.

— Ты правда уезжаешь? — спросила она.

— На некоторое время.

— Мама сказала, что ты хочешь нас уничтожить.

Я посмотрела на неё через прутья.

— Я хочу понять, сколько моей жизни вы успели присвоить.

Мэллори отвернулась.

Диана схватила её за локоть.

— Не разговаривай с ней.

— Именно поэтому я ничего не знала, — ответила Мэллори.

Мать резко отпустила её руку.

Я села в машину и оставила ворота запертыми.

Дорога к рынку пахла мокрой древесиной и бензином. Этот запах я помнила лучше любого семейного праздника. За складскими сараями когда-то стояла моя палатка. В дождь ткань провисала, вода собиралась в центре крыши и капала прямо мне на одеяло.

Тогда я думала, что хуже уже быть не может.

Оказалось, может.

У старого склада меня ждал мужчина лет шестидесяти в рабочем жилете. Он держал кожаную папку, потёртую на углах.

— Пейдж Уитакер?

— Да.

— Меня зовут Томас Белл. Я сын Рут.

Я остановилась.

— Рут Белл была вашей матерью?

— Была. Она умерла девять лет назад, но перед смертью оставила мне инструкции. Я должен был передать эту папку, если ваша мать снова попытается отнять у вас имущество.

— Почему вы ждали столько лет?

Томас посмотрел на ржавую водосточную трубу.

— Потому что Рут боялась Дианы. А я был трусом.

Он открыл папку.

Внутри лежал журнал нотариальных действий, несколько квитанций и письмо, написанное рукой Рут.

Она подтверждала, что никогда не заверяла передачу участка и не видела меня в тот день. Более того, Рут записала разговор с Дианой в своём рабочем журнале: мать приходила к ней и просила поставить печать на заранее подписанном листе.

— Почему Рут не заявила об этом? — спросила я.

— Потому что Диана сказала, что у неё есть документы о недостаче в кассе моей матери. Это была ложь, но Рут поверила. Она боялась потерять лицензию и отправить меня в тюрьму.

Он протянул мне последнюю страницу.

Там была короткая запись: «Диана сказала, что Пейдж никогда не станет проверять бумаги. Она слишком мягкая».

У меня заболела грудь.

Не от ярости.

От того, что мать знала меня так хорошо и всё равно решила использовать именно это.

— А договор по кредиту? — спросила я.

Томас достал второй документ.

— Здесь копия настоящего соглашения. Кредит оформлял Грант. Он использовал реквизиты вашей компании, но в приложении есть приписка: «подпись владельца будет предоставлена позднее».

— Значит, он сам всё подделал?

— Не совсем.

Томас перевернул лист.

На обороте стояла подпись Дианы. Она поручалась за кредит и указывала, что действует от имени дочери.

Я закрыла глаза.

Мэллори не была единственным человеком, которого мать толкала вперёд. Грант тоже был частью её плана.

В этот момент на рынок въехал серый грузовик. За рулём сидел Грант. Он резко затормозил у склада и выскочил наружу.

— Отдайте папку, — сказал он.

— Нет.

— Вы не понимаете, что на кону.

— Я понимаю только то, что вы пытались заложить мою компанию.

Он провёл ладонью по лицу.

— Кредит был не для меня.

— А для кого?

Грант посмотрел на дорогу.

— Для Мэллори. У неё медицинские счета.

Я ждала продолжения.

— У неё заболевание сердца, — произнёс он. — Операция нужна в ближайшие недели. Мы потеряли страховку. Диана сказала, что ты никогда не поможешь, если попросить прямо. Она обещала, что просто временно переведёт деньги из компании и всё вернёт.

Я почувствовала, как внутри меня сталкиваются две вещи: ненависть к обману и память о сестре, которая в детстве спала в соседней комнате.

— Мэллори знала?

— О кредите — да. О подписях — нет.

— А о наследстве?

Грант опустил глаза.

— Диана сказала, что Элейн оставила всё тебе. Мэллори узнала об этом только сегодня.

Я посмотрела на папку.

Мой враг оказался не одним человеком. Но и моя сестра не была полностью невиновной.

Мы вернулись к дому в сумерках. Мать сидела в кабине грузовика, а Мэллори стояла у ворот с тремя детьми. Нора ждала меня возле переговорного устройства.

— Я хочу поговорить с Мэллори наедине, — сказала я.

— Нет, — сразу ответила Диана.

— Ты уже много лет решаешь, кому и что можно знать. Сегодня решать буду я.

Мэллори вошла во двор, когда Нора открыла маленькую калитку. Она смотрела на мою мастерскую так, будто впервые увидела её.

— Ты сама всё это сделала? — спросила она.

— Да.

— А бабушкины деньги?

— Их у меня не было. Мама забрала их.

Мэллори прикрыла рот рукой.

— Мне она сказала, что деньги ушли на похороны и долги.

— Ты поверила?

— Я хотела верить.

Мы стояли возле старого верстака, который когда-то принадлежал Элейн. На его поверхности остались тонкие следы от ножа и круглая подпалина.

— Я была ужасной сестрой, — сказала Мэллори.

— Да.

Она вздрогнула от моей прямоты.

— Я знала, что мама отдаёт тебе мои вещи и занимает твою комнату. Я знала, что она называет тебя сильной, когда ей было удобно ничего для тебя не делать. Но мне нравилось быть той, ради кого все стараются.

— Почему ты приехала сегодня?

— Потому что она сказала, что ты обязана нас впустить. Что если я попрошу, ты не откажешь.

— А ты сама хотела сюда?

Мэллори посмотрела на детей.

— Я хотела место, где им будет безопасно. Но я согласилась приехать, потому что мне было проще получить готовое, чем признать, что я всё потеряла.

Я не обняла её.

Прощение не возникает от одного признания.

Но я сняла с крючка телефон и позвонила в частную клинику, номер которой нашла в документах Гранта. Своих денег я не отдавала. Я попросила оформить рассрочку через благотворительный фонд, которым пользовалась одна из моих сотрудниц, и внесла первый платёж со счёта, предназначенного для помощи работникам в трудной ситуации.

Мэллори заплакала.

— Почему ты помогаешь мне после всего этого?

— Потому что лечение не должно зависеть от того, насколько хорошо ты умеешь лгать.

— Я верну.

— Вернёшь не мне. Детям. И начнёшь с того, что скажешь им правду о доме.

Она кивнула.

Диана всё это время стояла у грузовика. В её руке был латунный жетон с буквой «Э».

Я сразу узнала его.

— Откуда он у тебя?

Мать сжала жетон.

— Элейн дала его мне.

— Нет. Она дала его мне.

— Ты ничего не понимаешь, — сказала Диана. — Она всегда смотрела на тебя так, будто ты особенная. Я была её дочерью, но всё равно оставалась лишней. Она оставила тебе участок, деньги, письма. А мне — только обязанность объяснять, почему ты лучше.

Вот чего я не ожидала.

За подделками, давлением и жадностью пряталась не только жажда жилья. Мать хотела вернуть себе то место в глазах Элейн, которого, как ей казалось, она никогда не имела.

Но она выбрала для этого меня.

— Ты могла попросить, — сказала я.

— Ты бы отказала.

— Возможно.

— Поэтому я решила, что ты не заслуживаешь выбора.

Эта фраза повисла между нами тяжелее металлических ворот.

Нора передала мне копии документов. Я позвонила бухгалтеру и распорядилась заморозить все счета компании, связанные с кредитом. Томас отправил нотариальные записи в банк и владельцу складского помещения. Поддельный договор больше не мог пройти проверку.

Грант остался без кредита.

Мать — без доступа к моим документам.

Мэллори — без обещанного дома, но с возможностью лечиться и начать отвечать за себя.

Я не стала обращаться в суд. Не потому, что забыла. Просто Томас объяснил, что достаточно направить нотариальные подтверждения в банк и страховую организацию, чтобы сделка развалилась. А за подделку подписей мать теперь должна была отвечать перед теми, кого пыталась обмануть.

Она собрала коробки сама.

Каждую.

Когда последняя коробка исчезла в грузовике, маленький мальчик вернулся к воротам. В руках он держал самолёт с отломанным крылом.

— А комнату с лестницей нам больше не дадут? — спросил он.

— Нет, — ответила я.

Он опустил голову.

Я достала из мастерской деревянный ящик с инструментами и протянула ему маленький наждак.

— Но крыло можно починить. Если хочешь, покажу как.

Мэллори посмотрела на меня.

— Ты правда позволишь ему войти?

— Ему — да. Тебе тоже, если ты сама попросишь. Но не жить здесь. И не распоряжаться моими комнатами.

Мэллори кивнула, и в этом движении было больше уважения, чем во всех её прежних извинениях.

Она села рядом с сыном на ступеньку мастерской. Я показала ему, как держать наждак, чтобы не снять слишком много дерева.

Диана стояла у грузовика и смотрела на латунный жетон в своей ладони.

Потом подошла к воротам.

— Я отдам его, — сказала она.

— Не мне.

Она подняла глаза.

— Кому тогда?

— Томасу. Пусть он передаст его тому, кому Рут завещала свои нотариальные книги. Элейн дала его не для того, чтобы ты использовала им чужие страхи.

Мать долго держала жетон, а потом положила его на бетонную тумбу у ворот.

Не попросила прощения.

Я не ждала.

Грузовик уехал, когда на отремонтированном самолёте высох первый слой клея. Мэллори забрала детей и сказала, что утром сама поедет в клинику. Грант остался рядом с ней, но теперь уже без права прятаться за её матерью.

Нора закрыла папку с документами и спросила:

— Что будешь делать с домом?

Я посмотрела на комнаты, которые они распределили между собой ещё до того, как позвонили.

— Нижнюю спальню превращу в комнату отдыха для сотрудников. В ней будет диван, аптечка и полка с книгами.

— А жетон?

Я взяла его с тумбы и отнесла к верстаку Элейн. Положила рядом с наждачной бумагой и клеем.

Там он наконец оказался на своём месте.

Мальчик поднял починенное крыло, и маленький самолёт снова сел на деревянный верстак.

— Пейдж, — сказал он, — а если оно опять сломается?

Я пододвинула к нему инструмент.

— Тогда будем знать, где укрепить.