ЧАСТЬ 4
— Натали, нам нужно ехать. Ваша медицинская карта только что исчезла из городской системы, а человек, который её запросил, уже направляется к Лидии Восс…
Я не спросила, кто именно.
Внутри меня уже поднималась боль — резкая, волнами, будто тело само решило, что ждать больше нельзя.
— Я рожаю? — спросила я.
Доктор Мэйсон, приехавшая вместе с нами, быстро посмотрела на часы.
— Возможно. Но сначала нам нужно в клинику.
Эдвард стоял у бетонной стены и держал телефон так, будто тот обжигал ему пальцы.
— Я поеду с вами.
— Нет.
— Натали, речь о моих детях.
— О моих детях ты узнал в тот момент, когда понял, что их могут забрать.
Он вздрогнул, но не отступил.
— Я не знал, что мать задумала.
— Ты знал достаточно, чтобы подписывать бумаги.
Рэймонд перехватил его взгляд.
— Если вы хотите хоть как-то исправить положение, мистер Хейл, поезжайте в главный архив своей компании.
— Зачем?
— Потому что ваши документы на развод и медицинские запросы оплачивались не вами лично. Их провели через фонд «Семейное наследие».
Эдвард нахмурился.
— Этот фонд закрыт.
— Нет. Он действует. И его единственным распорядителем числится ваша мать.
Я села в машину. Доктор Мэйсон пристегнула меня, а Мартин сел за руль. На заднем сиденье Эдвард молчал, прижимая ладонь к разбитому экрану телефона.
Через двадцать минут мы подъехали к медицинскому центру Лидии. У входа уже стояла Элеонора.
Она держала кожаный портфель и разговаривала с двумя мужчинами в строгих пальто.
— Натали, тебе нельзя сюда, — сказала она.
— Это моя клиника.
— Ты не понимаешь, в каком состоянии находишься.
— Я понимаю достаточно.
Элеонора раскрыла портфель.
— У меня есть заключение, что ты эмоционально нестабильна и не способна принимать решения о детях.
Эдвард вышел из машины.
— Мама, кто это составил?
— Люди, которым я доверяю.
— Почему я впервые это вижу?
— Потому что ты слишком мягкий.
Я услышала в её голосе не заботу, а раздражение. Она злилась не на меня. Она злилась на то, что её план начал рассыпаться.
В этот момент Лидия вышла на крыльцо, держа в руках связку старых ключей.
— Элеонора, вы опоздали.
— Уйдите с дороги.
— Не уйду.
Лидия повернулась к Эдварду.
— Ваш фонд платил моему центру за хранение документов. Я думала, что это обычная благотворительная программа. Но три недели назад наш бухгалтер нашёл перевод на личный счёт вашей матери.
Элеонора побледнела.
— Ты не понимаешь, что говоришь.
— Понимаю. И сохранила копии всех платежей.
Рэймонд взял папку.
— Эдвард, здесь шесть переводов. Оплата частного генетического исследования, сопровождение Селин и подготовка заявления об опеке.
Эдвард повернулся к матери.
— Селин знала?
Из-за колонны вышла Селин. Она была без макияжа, сжимала в руках тонкий шарф и выглядела совсем не так спокойно, как в тот день в гостиной.
— Я знала не всё, — сказала она. — Мне сказали, что Натали не может иметь детей и что ты свободен. Я поверила.
— Ты подписывала заявления?
— Подписывала. Но когда поняла, что речь о живой женщине и её беременности, я отказалась.
Элеонора резко повернулась к ней.
— Ты неблагодарная девчонка.
— Нет, — ответила Селин. — Просто я не хочу становиться частью вашей семьи такой ценой.
Внутри меня снова вспыхнула боль. Я согнулась, а доктор Мэйсон крикнула:
— В операционную! Немедленно!
Эдвард рванулся ко мне.
— Натали, я рядом.
— Не обещай.
— Я не обещаю. Я спрашиваю: можно ли мне идти?
Я посмотрела на его лицо. В нём уже не было уверенности богатого человека, привыкшего покупать решения. Только страх.
— Иди, если выдержишь услышать правду до конца.
В палате он стоял у стены, пока врачи готовили меня к операции. За стеклом мигали приборы, пахло спиртом и горячим пластиком.
— Почему ты не сказала мне? — спросил он.
— Потому что ты уже выбрал жизнь без меня.
— Я мог всё изменить.
— Ты мог не выставлять меня за ворота.
Он опустился на стул.
— Я думал, что ты больше не любишь меня.
Я повернула голову.
— После пяти попыток ЭКО я всё ещё любила тебя. Но я устала быть единственным человеком, который помнит, зачем мы начинали.
Роды были долгими и тяжёлыми. Когда первый ребёнок закричал, я заплакала. Второй появился через несколько минут. Третий задержался, и врачи стали говорить быстрее.
Эдвард стоял за стеклом, не отводя взгляда.
— Девочка, — сказала доктор Мэйсон. — И два мальчика.
Я услышала их крики и закрыла глаза.
Трое.
Живые.
Утром Рэймонд принёс мне документы. Элеонору отстранили от управления фондом и семейными активами. Переводы были возвращены клинике, а сама Элеонора подписала отказ от любых претензий на детей, потому что Лидия передала копии платежей в финансовую комиссию. Дело не дошло до суда: она признала подлог и согласилась выплатить центру компенсацию, лишь бы сохранить остатки своего имени.
Селин дала показания и уехала из города. Перед отъездом она пришла в палату.
— Я не прошу прощения, — сказала она. — Я знаю, что одних слов мало. Но я передала всё, что подписывала.
— Это поможет моим детям.
— Тогда пусть этого будет достаточно.
Я кивнула.
Эдвард пришёл вечером. В руках он держал ту самую ручку с чёрным камнем, которой я подписала развод.
— Я принёс её, — сказал он.
— Зачем?
— Потому что понял: я использовал её для самого трусливого решения в своей жизни.
Он положил ручку на подоконник и достал другой документ.
— Здесь передача тебе всех долей в фонде и части компании. Не как попытка купить прощение. Как признание того, что ты помогла создать всё, что я называл своим.
Я посмотрела на бумаги.
— Я не вернусь к тебе.
— Я знаю.
— И ты не получишь детей по расписанию, которое составит твоя мать.
— Я знаю.
— Если хочешь быть их отцом, начни с того, что будешь приходить не с подарками, а с временем.
Он кивнул.
— Скажи, с чего начать.
Я долго смотрела на него. Потом указала на прозрачную колыбель у стены.
— Возьми дочь. Она плачет, когда слышит чужие голоса.
Эдвард подошёл к колыбели так осторожно, будто перед ним лежало не ребёнок, а вся его разрушенная жизнь.
Он поднял девочку. Она сразу открыла глаза и сжала крошечными пальцами его указательный палец.
Эдвард зажмурился.
Я впервые увидела, как он плачет не от страха потерять деньги, имя или власть.
Он плакал, потому что понял: его дети родились не благодаря его планам, а вопреки им.
Через день я подписала бумаги о раздельном проживании и назначила Лидию управляющей фондом. Деньги пошли на бесплатные процедуры для женщин, которые годами слышали от богатых людей, что материнство — привилегия избранных.
Эдвард не стал владельцем моей жизни снова. Но он остался отцом.
Каждую среду он приходил в клинику, мыл руки до локтей и учился менять подгузники. Мартин иногда стоял рядом и молча следил, чтобы Эдвард не сбежал от первой бессонной ночи.
А я больше не носила с собой заключение из клиники как доказательство собственной ценности.
Оно лежало в папке рядом с тремя свидетельствами о рождении.
На каждом из них моя фамилия была написана первой.
Когда Эдвард однажды спросил, как назвать комнату для детей, я ответила:
— Не называй её моим именем. Сделай так, чтобы сюда могли прийти другие.
Он понял.
И в коридоре медицинского центра появилась новая табличка: «Комната трёх сердец». Под ней Лидия повесила фотографию первых детей, родившихся благодаря фонду.
Я стояла рядом, пока Эдвард держал на руках наших сыновей, а Селин прислала из другого города последнюю папку с документами.
В ней была записка всего из одной строки:
«Теперь никто не сможет сказать, что их появление было чьим-то планом».
Я закрыла папку и услышала из соседней комнаты громкий детский плач.
Эдвард посмотрел на меня.
— Кто пойдёт?
Я улыбнулась и передала ему сразу две пустышки.
— Ты. У тебя трое детей и одна очень большая задолженность по пропущенным ночам.
Он вздохнул и пошёл по коридору, прижимая к груди маленькое одеяло с вышитыми именами.
А над входом в комнату три лампочки зажглись одна за другой — по одной на каждого ребёнка.
Пропустили начало?
