ЧАСТЬ 4
Я поднял телефон с ковра.
Елена бросилась к нему, но я успел прочитать имя отправителя.
Виктор.
Это имя я слышал раньше. Елена говорила, что это сотрудник страховой компании, который помогал ей оформить документы после аварии.
— Кто такой Виктор? — спросил я.
Елена остановилась в шаге от меня.
— Не здесь.
— Именно здесь. При Лили ты скрывала синяки. При Марине ты подписывала ложь. А теперь кто-то требует, чтобы ты до утра отдала ему нашу дочь.
— Он не хочет Лили.
— Тогда чего он хочет?
Елена посмотрела на Марину.
— Можно поговорить с Андреем наедине?
— Нет, — ответила Марина. — После того, что я увидела и услышала, я никуда не уйду.
Лили сидела на краю кровати, прижимая к животу деревянный маяк. Её лицо было белым от усталости.
Я позвонил в детскую травматологию, а потом школьной медсестре. Пока мы ждали машину, Марина настояла, чтобы Лили не оставалась с Еленой в одной комнате.
Елена молча стояла у стены.
На ней была та самая домашняя кофта, в которой она, по её словам, «случайно» толкнула дочь. На левом рукаве темнело маленькое пятно от апельсинового сока.
Я увидел его и спросил:
— Ты пролила сок или Лили?
Елена закрыла глаза.
— Я пролила его на стол.
— Дальше.
— Она засмеялась.
— И ты разозлилась.
— Я была на пределе.
— Дальше.
Она провела ладонью по лицу.
— Я схватила её за плечи. Хотела, чтобы она перестала смеяться. Потом толкнула. Не сильно.
Лили вздрогнула.
— Я ударилась сильно.
Елена повернулась к ней.
— Я знаю.
— Нет, — тихо сказала Лили. — Ты сказала, что я сама виновата.
Елена опустилась на стул.
— Да.
Это короткое признание оказалось страшнее крика.
В больнице врач подтвердил ушиб мягких тканей и трещину в одном из рёбер. Опасности для позвоночника не было, но Лили оставили под наблюдением. Когда я услышал диагноз, у меня подкашились ноги.
— Она поправится? — спросил я.
— Если её больше не будут заставлять скрывать боль, — ответил врач.
Елена сидела в коридоре под белой лампой. Марина держала рядом папку. Я подошёл к жене.
— Теперь Виктор.
Она долго смотрела на свои руки.
— После аварии я взяла деньги у частного кредитора. Мне отказали в банке. Я думала, что быстро верну, потому что ты должен был получить премию.
— Ты взяла деньги под залог дома?
— Нет.
— Тогда под что?
Елена достала из сумки сложенный договор.
— Под твою долю в мастерской отца.
Я почувствовал, как коридор качнулся.
Мой отец оставил мне небольшую столярную мастерскую. Я не продавал её, потому что там работали трое его старых друзей. Елена знала, насколько это место для меня важно.
— Ты подделала мою подпись?
— Я не подделывала. Виктор сказал, что всё законно. Он уверял, что это временная гарантия.
— А потом начал угрожать.
— Он узнал, что ты вернулся. Сказал, что если я не уеду с Лили, он заберёт мастерскую и расскажет тебе обо всём.
— И ты решила скрыться.
— Я решила спасти нас.
— Ты решила увезти ребёнка, который не мог нормально дышать от боли.
Елена заплакала.
— Я боялась тебя больше, чем его.
Эти слова не оправдывали её. Но я впервые увидел не только злость, а весь механизм страха, который она построила вокруг нашей семьи и сама в нём заперлась.
— Я не стану покрывать тебя, — сказал я. — Но и Виктор не получит ни мастерскую, ни Лили.
Утром мы встретились с нотариусом, который оформлял договор. Он внимательно посмотрел на копию и сразу заметил странность.
— Здесь указана подпись Андрея, но дата стоит раньше даты вашего возвращения из поездки, — сказал он Елене.
Я достал из телефона посадочный талон и рабочий отчёт. Нотариус вызвал эксперта по документам. Оказалось, Виктор использовал старую подпись из семейного договора и изменил страницы после того, как Елена их подписала.
Он рассчитывал не просто на деньги.
Он хотел получить мастерскую через фиктивный долг.
А Елена должна была исчезнуть вместе с Лили, чтобы никто не задал вопросов до окончания сделки.
Но был ещё один поворот.
Кредитор, которого Елена называла Виктором, оказался её бывшим братом по матери. Он знал, что Елена панически боится потерять дочь, и специально давил на это. Он не был случайным мошенником. Он годами ждал возможности забрать мастерскую, потому что считал её частью наследства своей семьи.
Я не стал превращать всё в громкое представление. Документы передали юристу, сделку остановили, а Виктору пришлось подписать расписку о возврате денег и отказаться от любых требований к мастерской. Если бы он нарушил договор, его ждало разбирательство, от которого ему уже не удалось бы спрятаться.
Елене я сказал:
— Лили останется со мной, пока специалисты не решат, можешь ли ты быть рядом с ней безопасно.
Она кивнула.
— Я понимаю.
— Нет, пока не понимаешь. Ты не потеряла дочь из-за одной вспышки. Ты теряла её каждый раз, когда заставляла молчать.
Она вытерла слезы.
— Можно мне увидеть её?
Я посмотрел на дверь палаты.
— Только если она сама захочет.
Лили согласилась.
Елена вошла медленно, будто в комнату, где всё могло рассыпаться от одного неверного шага. Она села рядом с кроватью, но не прикоснулась к дочери.
— Я принесла тебе не подарок, — сказала она. — А правду.
Лили насторожилась.
— Какую?
— Я толкнула тебя. И потом заставляла думать, что ты виновата. Это было не случайно. Я была зла и испугалась того, что сделала.
Лили сжала край одеяла.
— Ты больше так не сделаешь?
— Я не могу обещать, что никогда не буду злиться. Но я обещаю, что уйду из комнаты и позову помощь, если почувствую, что теряю контроль.
— А если ты снова солжёшь?
Елена посмотрела на меня, потом на Марину.
— Тогда ты расскажешь папе. И школьной психологине. И врачу. Я не буду тебя останавливать.
Лили долго молчала.
— Я пока не хочу обниматься.
— Хорошо, — сказала Елена. — Я не буду просить.
Она положила на тумбочку маленькую коробку. Внутри оказался новый брелок в форме апельсина.
Лили посмотрела на него и закрыла коробку.
— Унеси.
Елена кивнула и убрала подарок в сумку.
Это было не примирение. Только первый честный шаг, за который никто не требовал награды.
Я оформил Лили временное лечение и оставил её фамилию в школьных документах без единой лжи. Елена согласилась на обязательную терапию и отдельное проживание. Она не получила права забирать дочь одна, но получила возможность встречаться с ней там, где Лили чувствовала себя защищённой.
Мастерская осталась моей, однако я продал старый станок, который принадлежал отцу, чтобы закрыть часть долга Елены. Не ради неё. Ради того, чтобы Виктор не мог больше использовать этот долг как повод приблизиться к Лили.
Когда я вернулся в палату, дочь спала на боку. Под её ладонью лежал деревянный маяк из приморского города.
На обратной стороне я заметил свежую надпись карандашом. Лили сама выцарапала её тонкими неровными буквами:
«Если страшно — зови папу».
Я провёл пальцем по царапинам и услышал, как за дверью Марина тихо говорит Елене:
— Вам придётся заслужить её доверие.
— Я знаю, — ответила Елена. — Сколько бы ни понадобилось.
Лили не проснулась. Только крепче сжала деревянный маяк, будто наконец нашла в нём не подарок, а сигнал, который точно кто-то услышит.
Пропустили начало?
