ЧАСТЬ 4
Я перечитала записку трижды, стоя у стола, на котором ещё пахло дымом от обожжённого письма.
Йонас закрыл ставни. Мартин проверил, заперта ли дверь сарая.
— Что написала мать? — спросил Йонас.
Я протянула ему лист.
Он прочитал, нахмурился и положил записку рядом с уцелевшим краем бабушкиного письма.
— Под мельницей есть старый водосборный тоннель, — сказал Мартин. — Но при чём тут Кертис?
— При том, что он хочет не камень, — ответила я.
Всю ночь я не спала. В моей голове соединялись детали: деньги, земля, подпись отца, страх Кертиса и его уверенность, что склон принадлежит ему. Утром я надела тёплую накидку, закрепила ремень на ноге и взяла железный фонарь.
— Ты не обязана идти, — сказал Йонас.
— Обязана не я. Он.
Мы спустились к старой мельнице втроём. Снег проваливался под сапогами, вода в ручье гремела между камней. Я шла медленно, но не останавливалась. Раньше каждый шаг был просьбой о снисхождении. Теперь он стал способом добраться туда, где от меня прятали правду.
Под мельницей обнаружилась низкая дверь. Замок был свежий, блестящий.
— Кертис приходил сюда, — сказал Мартин.
Йонас ударил ломом по скобе. Дерево треснуло, и дверь распахнулась.
В тоннеле пахло мокрым камнем. На стенах лежали старые отметки, сделанные углём. Дальше мы нашли несколько бочек, ящики с инструментами и связку документов, завёрнутых в промасленную ткань.
Я развернула первый лист.
Это был договор на добычу голубого сланца — редкого камня, который продавали для облицовки богатых домов. Подпись стояла не Кертиса, а моего отца.
На втором листе было указано, что земля передана во временное пользование до моего совершеннолетия.
На третьем — что отец получил деньги и обязуется скрывать существование договора от меня.
Я прикрыла глаза.
Отец не просто боялся Кертиса. Он продал землю, которая принадлежала мне, а потом позволил продать меня, чтобы никто не спросил, куда исчезли деньги.
В этот момент за спиной раздались шаги.
— Вы нашли то, что искали, — сказал Кертис.
Он стоял у входа с двумя деревенскими мужчинами. В руке держал факел.
— Отдай бумаги, Элиза.
— Ты хотел добывать камень под нашей хижиной.
— Под твоей хижиной? — Он рассмеялся. — Ты даже не знала, что тебе принадлежит.
— Теперь знаю.
— Ты думаешь, люди поверят женщине, которая еле ходит?
Я подняла документы.
— Мартин уже видел, как ты подделал мою подпись. А здесь твой договор, твой почерк и подпись моего отца.
Один из мужчин у входа отвёл взгляд.
— Кертис, ты говорил, что земля твоя.
— Это было временное соглашение.
— На двадцать лет? — спросил Йонас.
Кертис шагнул ко мне.
— Ты ничего не понимаешь. Без добычи здесь все умрут с голоду.
— Нет. Без твоей добычи здесь останутся вода и лес.
Он замахнулся, но Йонас перехватил его запястье. Факел выпал и покатился по мокрому камню.
— Уходи, — сказал Йонас.
— Ты думаешь, она будет тебе благодарна всю жизнь? Ты тоже использовал её. Заплатил её семье и привёз сюда, чтобы получить землю.
Эти слова ударили сильнее, чем я ожидала.
Я повернулась к Йонасу.
— Это правда?
Он не стал отводить глаза.
— Я знал, что твоя бабушка оставила тебе склон. Кертис хотел завладеть им. Я выкупил его долговую расписку, чтобы он не отправил тебя в работный дом. Но да, я рассчитывал, что однажды ты сама станешь хозяйкой этой земли и мы вместе построим здесь мастерскую.
— Ты привёз меня не только ради спасения.
— Нет. Но я никогда не считал тебя своей собственностью.
В тоннеле стало тесно от молчания.
Я посмотрела на его руки — в трещинах от дерева, с тёмными следами масла под ногтями. Этот человек дал мне опору, но не требовал благодарности. Он открыл мне дверь, но не запер её снаружи.
— Я не буду твоей должницей, Йонас.
— Я и не просил.
— Тогда завтра при всех ты подпишешь передачу мастерской на моё имя.
Он кивнул.
— Подпишу.
Кертис дёрнулся.
— Вы не можете так просто забрать всё!
— Мы не забираем, — сказал Мартин. — Возвращаем.
На следующий день деревенский совет собрался в здании старой школы. На стене висела карта склона, вся испещрённая красными линиями Кертиса. Он привёл свидетелей, но каждый говорил о разном. Один утверждал, что видел мою подпись, другой признался, что подписал бумагу, даже не читая.
Мать вошла последней. В руках у неё был небольшой деревянный футляр.
Она поставила его передо мной.
— Это твоё, — сказала она.
Внутри лежал бабушкин нож для бумаги с ручкой из тёмного можжевельника. Под ним — квитанция на лечение, датированная годом моей травмы.
— Я нашла её у отца, — продолжила мать. — Он действительно получил деньги. Я знала, что он врёт. Но молчала.
— Почему?
Она посмотрела на мою опору.
— Потому что боялась остаться одна. А потом убедила себя, что страх — это причина.
— Нет, мама. Это было решение.
Она заплакала, но я не подошла. Мне нужно было услышать это без объятий, без попытки спрятать преступление в слезах.
Отец поднялся.
— Я подпишу отказ от всех прав на склон.
Кертис резко повернулся.
— Ты не посмеешь!
— Я уже однажды посмел слишком мало.
Это был первый раз, когда отец выступил против него.
Кертис потерял не только землю. Люди, которые раньше боялись его, увидели, что его сила держалась на чужом молчании. Совет отменил разрешение на добычу, а документы передали деревенскому писарю для регистрации на моё имя. Никто не отправлял Кертиса за решётку: деревня сама закрыла перед ним мельницу, отказавшись работать на его предприятии. Через неделю он уехал, оставив после себя пустой склад и долги.
Мои родители остались внизу, у дороги.
— Можно нам увидеть мастерскую? — спросила мать.
Я долго смотрела на них.
— Не сегодня.
Отец кивнул.
— Мы подождём.
На этот раз я поверила не словам. Он снял с телеги старую вывеску семейной лавки и отдал её мне.
— Из неё можно сделать столешницу, — сказал он.
Я провела пальцами по потёртому дереву. Даже это не могло отменить прошлого. Но дерево можно было распилить и превратить во что-то другое.
Через несколько дней мы открыли мастерскую. В первый день пришла девочка из соседнего посёлка, которая не могла согнуть пальцы после ожога. Её отец держал её за плечо, пока она боязливо смотрела на мои инструменты.
— Вы тоже раньше не могли ходить? — спросила она.
— Не могла.
— А потом смогли?
Я подтянула ремень на своей опоре и улыбнулась.
— Потом научилась делать следующий шаг.
Йонас стоял у верстака и вырезал из дерева новую пластину. Мартин записывал имена учеников в большую книгу. На стене висела бабушкина карта, а рядом — обугленный край письма, сохранённый под стеклом.
Вечером мать пришла одна. Она принесла не яблоки и не оправдания, а старый медицинский счёт.
— Я хочу оплатить операцию, которую тебе тогда не сделали, — сказала она.
— Прошлое нельзя оплатить.
— Знаю. Но можно перестать брать у тебя.
Я посмотрела на счёт.
Операция уже не могла вернуть мне прежнюю ногу. Но врач в городе обещал уменьшить боль и подобрать новую опору.
— Пусть деньги пойдут на лечение детей, — сказала я. — А мою часть ты внесёшь в мастерскую.
Мать кивнула.
Это не было прощением. Но это был первый честный поступок, который она совершила ради меня.
Позже, когда последний ученик ушёл, я заметила на столе свой старый шерстяной платок. Вишнёвая ветка распустилась ещё сильнее, и Йонас аккуратно пришил край крепкой коричневой нитью.
— Ты снова чинишь то, что порвано, — сказала я.
— Только то, что просит об этом.
Я взяла платок и повязала его на ручку новой трости, которую он сделал для меня из можжевельника.
Из дерева, под которым однажды спрятали правду, получилась вещь, помогавшая мне идти.
Утром первой в мастерскую вошла та самая девочка с обожжёнными пальцами. Она подняла руку, на которой теперь держалась лёгкая кожаная шина.
— Смотрите, — сказала она. — Я сама застегнула ремешок.
Я наклонилась к ней и ответила:
— Тогда сегодня мы начнём с того, что ты сама выберешь цвет дерева.
Пропустили начало?
