ЧАСТЬ 4
Я добрался бы до него даже без ног.
Но теперь мне нужно было добраться не только до Карева.
Мать могла быть жива.
Я передала Мельникова Грачу, связала им руки ремнём и заставила обоих лечь в старой сторожке. Не из милосердия. Мне нужны были свидетели, которые могли рассказать всё после того, как закончится ночь.
— Если я не вернусь, — сказала я Грачу, — отнеси тетрадь Зимину.
— А если вернёшься?
— Тогда отнесу сама.
Склад у реки стоял под отвесным берегом. Внутри горел свет. На снегу виднелись четыре пары следов, но только три уходили от двери. Четвёртая оставалась возле стены.
Я вошла без оружия в руках.
Миша сидел на деревянном ящике. Он был худым, с коротко остриженными волосами и белым шрамом возле губы. Я узнала его не по лицу.
Он сжимал мою старую гармонь.
Ту самую, которую я везла домой.
— Вера? — спросил он.
Я остановилась.
За десять лет я представляла эту встречу сотни раз. В моих мыслях Миша бросался ко мне, а я поднимала его на руки, как маленького. Но передо мной стоял взрослый мужчина, который держал гармонь так, будто она была последней вещью, связывающей его с семьёй.
— Ты жив, — сказала я.
— Ты тоже.
Карев сидел за столом. Теперь я увидела его лицо. Оно изменилось, стало шире, тяжелее, но глаза остались теми же. Спокойными. Пустыми.
На столе лежал медный свисток.
— Положи тетрадь, Вера, — сказал он.
— Сначала отпусти Мишу.
— Он свободен. Может выйти прямо сейчас.
Миша не двинулся.
— Почему ты держал его столько лет? — спросила я.
Карев усмехнулся.
— Потому что он знал, где мать.
У меня перехватило дыхание.
— Где она?
— В лечебнице под чужой фамилией. После пожара она потеряла память. Твой брат нашёл её два года назад. Я нашёл его раньше.
Миша поднял глаза.
— Он хотел заставить меня привести тебя.
— И ты согласился?
— Я не знал, что делать.
Карев постучал пальцем по столу.
— Твоя мать жива благодаря мне. Я платил за её лечение.
— Ты платил за молчание.
— Это одно и то же, если человек хочет жить.
Я положила тетрадь на край стола.
— Ты убил моего отца?
Карев посмотрел на неё, потом на меня.
— Твой отец сам выбрал сторону.
— Он передавал тебе маршруты.
— Сначала под угрозой. Потом за деньги. После войны он хотел уехать с семьёй, но боялся, что его выдадут. Мы поссорились на станции. Он попытался забрать тетрадь.
— И ты его убил.
— Он упал под поезд.
— А мою мать поджёг?
Карев провёл ладонью по столу.
— Она увидела слишком много.
Миша вскочил.
— Ты говорил, что пожар был случайным!
Карев резко повернулся к нему.
— Я говорил то, что помогало тебе работать.
Этого он не ожидал. Не моего вопроса. Мишиной реакции.
Миша отступил к стене и сжал гармонь. Его пальцы побелели.
— Ты использовал меня, — сказал он.
— Я дал тебе еду, работу и имя.
— Ты отнял у меня сестру.
Внутри меня поднялась старая, знакомая пустота. Та самая, что появилась в яме. Я могла выстрелить в Карева. Одна пуля закрыла бы всё: костёр, овраг, госпиталь, годы поисков.
Но тогда Миша навсегда остался бы свидетелем, который видел только мою месть.
Я медленно отодвинула тетрадь.
— Ты хочешь её? Забирай.
Карев потянулся к страницам.
Именно этого я ждала.
Под последней обложкой была спрятана не бумага, а тонкая металлическая пластинка с копией печати и перечнем фамилий. Зимин успел снять слепок с каждой страницы, пока я ехала на Дальний Восток. Тетрадь была приманкой.
Карев раскрыл её, увидел пустое место и впервые потерял контроль над лицом.
— Где копия?
— Там, где её найдут без твоего разрешения.
— Ты не понимаешь, сколько людей в этом списке.
— Понимаю.
— Ты погубишь всех, включая себя.
— Они уже погубили себя, когда решили, что женщины после войны должны молчать.
Дверь склада распахнулась. На пороге стояли Грач и Мельников. За ними — двое военных из гарнизона, которых я вызвала ещё до встречи, отправив через Грача записку Зимину.
Карев дёрнулся к Мише.
Я оказалась быстрее.
Свисток со стола взлетел в воздух. Я перехватила его и ударила Карева по кисти. Пистолет упал между ящиками. Миша оттолкнул его ногой.
Карев рухнул на колени.
— Вера, — сказал он, — твой отец был не героем.
— Я знаю.
— Он просил меня спасти вас.
Я замерла.
— Что?
— В последнюю ночь он передал мне адрес лечебницы. Просил забрать твою мать и спрятать. Я сделал это. Но потом понял, что её можно использовать.
Миша поднял с пола пистолет, но не направил его.
— Он врёт?
— Нет, — ответил Карев. — В этом я не вру.
Это было хуже, чем если бы он оказался только чудовищем. В его истории была правда, смешанная с грязью, страхом и жадностью. Отец не был невинным. Карев не был спасителем. Мать не умерла, но десять лет прожила в чужом имени.
Я забрала у Миши оружие.
— Ты не станешь похожим на него.
Карева увели не в тишину и не в легенду. Тетрадь и копии отправились в военную прокуратуру. Мельников дал показания. Грач рассказал о поляне, о приказе и о каждом человеке, который стоял вокруг ямы. Остальных нашли по спискам приисков и старым железнодорожным журналам.
Мельников получил срок, но перед этим отвёз меня к месту, где исчез мой отец. Под шпалами нашли металлическую коробку с его письмами. В последнем он писал матери: «Если Вера вернётся, скажи ей, что я боялся. Но страх не делает предательство правильным».
Я долго держала письмо в руках.
Потом мы с Мишей поехали в лечебницу.
Мать сидела у стены и перебирала пуговицы в маленькой жестяной коробке. Она не узнала меня сразу. Но когда Миша заиграл на гармони, её пальцы остановились.
— Эта мелодия, — прошептала она. — Её Вера играла у окна.
Я села перед ней на корточки.
— Я здесь, мама.
Она коснулась моей седой пряди.
— Ты поздно пришла.
— Я искала дорогу.
— Нашла?
Я посмотрела на Мишу. Он всё ещё держал гармонь, подаренную мне в ту ночь, когда я думала, что потеряла всё.
— Нашла не дорогу, — сказала я. — Нашла вас.
Через несколько дней я вернулась к старому полустанку. На снегу уже проступала чёрная земля. Я достала из кармана медный свисток Карева и повесила его на ржавый гвоздь внутри пустой будки.
Не как трофей.
Как свидетельство того, что звук, которым когда-то вызвали меня в лес, больше никого не позовёт.
Миша стоял рядом и осторожно перебирал клавиши гармони.
— Вера, сыграть ту самую?
Я посмотрела на него.
— Сыграй.
И над рельсами, где десять лет назад остались мои прежние имя и жизнь, впервые прозвучала наша детская мелодия.
Пропустили начало?
