ЧАСТЬ 4
— Даниэль, если ты хочешь узнать, почему Анна действительно погибла, приезжай один. Иначе следующей сломанной челюстью будет не девочка…
Я не успел ответить. Связь оборвалась.
Лили смотрела на меня, прижав ладонь к бинту.
— Кто это был?
— Человек из прошлого.
— Он знает про маму?
Я хотел сказать, что нет. Хотел оставить ей хотя бы одну стену, за которой можно спрятаться.
Но Оуэн уже видел моё лицо.
— Вы узнали голос?
— Да.
Мерсер поднял служебное удостоверение со стола.
— Мы не можем отправить вас одного.
— Я не собираюсь никуда ехать.
— Тогда они придут сюда.
Словно в подтверждение, в коридоре погас свет. На потолке один за другим замерцали аварийные лампы.
Лили вздрогнула.
— Это они?
— Возможно.
Я вытащил из кармана старый медный жетон, который носил на цепочке под рубашкой. На нём не было имени, только выбитая цифра семь. Девятнадцать лет я не прикасался к нему без причины.
Теперь причина лежала передо мной с переломанной челюстью.
— Мерсер, выведите пациентов из этого крыла через запасной коридор.
— А вы?
— Я останусь с дочерью.
— Вы не понимаете. Если голос принадлежит тому, о ком я думаю…
— Я понимаю лучше вас.
В дверь вошёл Виктор Коул. На этот раз без пальто и без серебряной булавки. Лицо его стало землистым.
— Вы должны отдать бумаги, — сказал он.
— Ваш сын избил мою дочь.
— Итан не знал, чем это закончится.
— Он знал, что она могла назвать его имя.
Виктор перевёл взгляд на Лили.
— Ваш муж уже однажды отказался от сделки. Анна тоже отказалась.
Я шагнул к нему.
— Вы знали мою жену?
Он сжал кулаки.
— Я был младшим партнёром в фонде. Мы финансировали закрытые операции. Ваше руководство обещало защитить всех участников.
— А потом Анна нашла список детей, которых переправляли под видом медицинских программ.
— Она хотела передать его вам.
— Но не успела.
Виктор отвёл глаза.
— Машину подрезал не я.
Лили с трудом произнесла:
— Но вы знали, кто это сделал.
Он посмотрел на неё, и в его выражении впервые появилась не угроза, а стыд.
— Знал.
— Почему молчали девятнадцать лет?
Виктор достал из кармана сложенный лист. Бумага была мягкой от постоянных прикосновений.
— Потому что после смерти Анны мне сказали: если я заговорю, погибнет мой сын.
— И вы решили, что чужая дочь может заплатить за ваше молчание? — спросил я.
Он не ответил.
Снаружи послышался удар. Потом второй. Кто-то пытался открыть служебную дверь.
Мерсер достал рацию.
— Оуэн, заблокируйте лестницу.
— Уже.
— Даниэль, нам нужно уходить.
Я посмотрел на Лили.
— Она не может идти быстро.
— Тогда я понесу её.
— Нет, — сказала Лили. — Папа, я сама.
Она попыталась встать и тут же побледнела от боли. Я подхватил её под плечи.
— Не геройствуй.
— Это ты всю жизнь геройствовал вместо того, чтобы говорить со мной.
Её слова ударили точнее кулака.
Мы вышли в узкий коридор. Аварийные лампы окрашивали стены в янтарный цвет. На полу лежала разбитая пластиковая табличка с номером палаты.
У запасного выхода нас встретила доктор Харрис. В руках она держала большую коричневую папку.
— Я нашла это в старом архиве клиники, — сказала она. — Анна была моей пациенткой в день аварии. Она пришла ко мне за несколько часов до смерти.
Я остановился.
— Что вы нашли?
— Её медицинскую карту. Она была беременна вторым ребёнком.
Лили замерла.
— У меня был брат?
Доктор покачала головой.
— Нет. Ребёнок не родился. Но Анна оставила заявление: если с ней что-то случится, передать материалы человеку по имени Даниэль.
Я развернул лист. Подпись Анны была короткой, резкой, совершенно живой.
«Он не должен возвращаться один. Если Даниэль снова станет Призраком, значит, мы проиграли».
Под заявлением стояла фамилия врача, которая много лет назад исчезла из города. Доктор Харрис смотрела на меня с мокрыми глазами.
— Я испугалась и спрятала карту. Простите.
— Вы сохранили её.
— Слишком поздно.
— Но не бесполезно.
В этот момент в коридор ворвался Итан Коул. На его лице была кровь, но не его. За ним никого не было.
Он остановился, увидев отца.
— Папа, они сказали, что ты всё исправишь.
Виктор повернулся к сыну.
— Ты избил девушку.
— Она сама полезла!
— Я видел заявление Оуэна.
Итан побледнел.
— Оуэн врёт.
— Тогда почему ты звонил мне в десять сорок три и просил убрать камеры? — спросил Виктор.
Итан застыл.
Я посмотрел на Мерсера. Тот включил рацию.
— Все слышали?
Из динамика донёсся голос дежурного:
— Передача идёт. Сохраняю журнал связи.
Итан рванулся к двери, но Мерсер перегородил дорогу.
— Не трогайте его, — сказал я.
Мерсер удивлённо взглянул на меня.
— Почему?
— Пусть он сам объяснит, кому звонил.
Итан повернулся к отцу.
— Ты обещал, что ничего не случится!
— Я обещал твоей матери, что ты не станешь таким человеком.
— Ты сам такой!
Эта фраза повисла в коридоре.
Виктор опустил голову.
Потом подошёл к Мерсеру и отдал ему лист с именами.
— Здесь все платежи фонда за девятнадцать лет. Имена посредников, даты, номера счетов. Я хранил копию, потому что боялся уничтожить её.
— Почему отдаёте сейчас? — спросил Мерсер.
Виктор посмотрел на Лили.
— Потому что мой сын сделал то, чего я боялся всю жизнь. Он стал продолжением нашего преступления.
Итан закричал:
— Ты предатель!
— Нет, — тихо ответил Виктор. — Предателем я был раньше. Сейчас я просто прекращаю прятаться.
Дальше всё произошло быстро. Не красиво и не героически. Университет не смог скрыть одновременно показания Оуэна, подпись начальника безопасности, банковские переводы и слова самого Итана. Рональд Вейл попытался уехать из города, но его остановили у частного аэродрома. Брэндон и Тайлер начали обвинять друг друга, а их родители перестали отвечать на звонки.
Но я не возвращался к прежней работе.
Мерсер несколько раз предлагал мне возглавить расследование, используя старые связи. Я отказался.
— Вы нужны там, где умеете действовать, — сказал он.
— Я слишком долго действовал вместо того, чтобы жить.
Лили провела в клинике ещё две недели. Ей установили титановую пластину, и доктор Харрис каждый вечер проверяла швы. Оуэн дал официальные показания, после чего получил новую стипендию для дочери не от фонда Хейлов, а из независимого пожертвования, которое Лили настояла создать.
Она сама назвала его фондом имени Анны Уокер.
— Деньги должны наконец кому-то помочь, — сказала она.
Я не стал спорить.
Однажды утром Лили попросила принести ей блокнот. Челюсть ещё болела, слова звучали неясно, но рука уже не дрожала.
— Что пишешь? — спросил я.
Она повернула страницу.
Там стоял первый заголовок её новой статьи: «Три удара, девятнадцать лет молчания и список, который пережил всех».
— Слишком мрачно? — спросила она.
— Очень похоже на правду.
— Тогда оставлю.
Я достал из кармана медный жетон с цифрой семь и положил рядом с её блокнотом.
Лили долго смотрела на него.
— Это был ты?
— Да.
— Призрак?
— Да.
— А Даниэль?
Я коснулся пальцами вышитой луны на её толстовке.
— Тоже я.
Она помолчала, потом взяла жетон и перевернула его. На обратной стороне, почти стёртая временем, была выгравирована маленькая буква «А».
— Мама знала, что ты вернёшься?
— Нет. Она просто надеялась, что тебе никогда не понадобится тот человек.
Лили сжала жетон в ладони и вернула его мне.
— Тогда пусть он больше не прячется от меня.
Я кивнул.
В тот день она попросила меня рассказать всё с самого начала. Не о тайных операциях и не о людях, которых я спасал. О маме. О том, как она смеялась, когда я пытался приготовить суп. О том, почему она выбрала имя Лили. О последнем утре, которое я помнил слишком хорошо.
Я рассказывал до вечера.
А она записывала.
Когда мы дошли до страницы с подписью Анны, Лили поднесла блокнот ближе к лицу и сказала:
— Папа, здесь она написала, что ты не должен возвращаться один.
— Я знаю.
— Но ты всё-таки вернулся.
Я посмотрел на её забинтованную руку, на измятый блокнот и на медный жетон между нами.
— Нет, — ответил я. — Мы вернулись вместе.
Лили улыбнулась, осторожно, чтобы не причинить себе боль, и вывела под мамиными словами первую строку своей статьи:
«У Призрака было имя. Его звали отец».
Пропустили начало?
