ЧАСТЬ 4
И тогда из коридора донёсся звук падающего тела, а медсестра крикнула, что Элия перестала отвечать на вопросы.
Я рванулся туда.
Элия сидела на полу, прислонившись к батарее. Её глаза были открыты, но взгляд плыл. На губах выступила белая пена.
— Папа… я устала…
Врач уже опустилась рядом с ней.
— Не давайте ей вставать. Марина, вызывайте скорую. Срочно.
Я держал Элию за пальцы и считал её вдохи. Один. Два. Три.
На четвёртом она перестала отвечать.
Мне показалось, что пол ушёл из-под ног.
— Элия! Солнышко, посмотри на меня!
Врач открыла её рот, проверила дыхание и резко приказала принести кислород. Марина стояла у стены с телефоном в руке, а Николай Сергеевич застыл возле двери.
— Она не могла принять лекарство после того, как мы приехали, — сказал он.
Я повернулся к нему.
— Что вы хотите сказать?
Он побледнел.
— Когда мы входили в кабинет, я видел Софию в коридоре.
Марина резко подняла голову.
— Вы уверены?
— Да. Она была в синем пальто. Ушла через служебный выход.
Скорая приехала через семь минут. Для меня эти семь минут растянулись на целую жизнь.
Я поехал с Элией. В машине мигали красные огни, а медик держал маску у её лица. Я не выпускал из руки лавандовый браслетик, который снял с её запястья перед осмотром. Маленькие бусины впивались в ладонь.
В больнице врач сказала, что состояние удалось стабилизировать. В её организме нашли успокоительное средство, не назначенное ребёнку.
— Она будет жить, — произнесла врач. — Но ещё несколько часов будут решающими.
Я прислонился к стене и закрыл глаза.
Жить.
Этого слова было достаточно, чтобы не упасть.
Через час Марина принесла мне новую новость. Николай Сергеевич признался, что София приходила к нему вечером и просила передать мне сообщение. Он спрятал в его почтовом ящике второй конверт.
Внутри лежала копия договора страхования и расписка Виктора Левина.
Он получил от Софии аванс за оформление документов, но в расписке собственноручно написал: «После подтверждения опеки над ребёнком — остальная сумма».
— Почему он это оставил? — спросил я.
— Потому что испугался, — ответила Марина. — И решил, что бумага спасёт его, если всё рухнет.
— Где он сейчас?
Николай достал блокнот.
— В старом речном ангаре. София не собиралась ждать там вас. Она хотела забрать документы из тайника и уехать с Виктором на ночном поезде.
Я посмотрел на палату, где Элия лежала под тонким одеялом. У её кровати мерно мигал прибор.
— Я никуда не поеду.
— И не нужно, — сказала Марина. — Мы позвонили тем, кто сможет остановить их законным способом. Но вам нужно понять: если София доберётся до дома, она уничтожит всё.
Я вспомнил папку за панелью шкафа. Там оставались документы, телефон Софии и детские рисунки.
— Она уже пыталась уничтожить доказательства, — сказал я. — Но не знала, что я видел её сообщения.
Ночью в больницу пришла мать Софии, Лидия Андреевна. Она держала в руках старую жестяную коробку из-под печенья. На крышке был нарисован красный воздушный шар.
— Я должна была сказать раньше, — произнесла она.
Я стоял напротив неё в коридоре, где пахло лекарствами и горячим пластиком.
— Что именно?
Она положила коробку на стул.
— София запирала Элию ещё прошлой весной. Я видела это. Она сказала, что девочка неуправляемая и что вы сами просили её «держать ребёнка в строгости».
— Почему вы молчали?
Лидия Андреевна закрыла лицо ладонью.
— Потому что София шантажировала меня. У неё были бумаги о моём старом долге. Она обещала отдать их кредиторам, если я вмешаюсь.
Я открыл коробку. Внутри лежали фотографии, чеки из аптеки и маленький ключ от металлического шкафа.
— Это всё я собирала, — сказала она. — Каждый раз, когда приезжала к вам и видела синяк. Я была трусихой, Артём. Но больше молчать не могу.
На одной фотографии Элия сидела на полу той самой комнаты. Дата стояла внизу — девять месяцев назад.
Я смотрел на снимок и понимал: всё началось задолго до того вечера.
Но среди бумаг лежал ещё один лист. На нём было написано имя Виктора и номер счёта. Рядом София собственноручно вывела: «После выплаты Артём должен исчезнуть. Иначе он заберёт деньги».
— Она собиралась убить меня? — спросил я.
Лидия Андреевна покачала головой.
— Не знаю. Но она говорила, что если вы станете выглядеть виноватым, никто не станет искать вас, когда вы пропадёте.
К утру Элия открыла глаза.
Я сидел рядом, держа её за руку.
— Папа, мы больше не будем жить в той комнате?
— Никогда.
Она помолчала.
— А мама придёт?
Я не стал лгать.
— Она придёт, потому что будет отвечать за то, что сделала. Но рядом с тобой будет врач, Марина и я.
Элия кивнула и попросила браслетик. Я достал из кармана маленькую лавандовую подвеску, которую снял с её запястья.
— Он сломался, — сказал я.
— Починим?
— Починим.
Через два дня Софию и Виктора нашли у старого ангара. Они пытались уехать на машине, в багажнике лежала сумка с документами, флакон с успокоительным и конверт с билетами. Когда София увидела меня, она бросилась к ограждению.
— Артём, ты всё неправильно понял!
Я остановился в нескольких шагах.
— Тогда объясни, зачем ты запирала нашу дочь.
Она перевела взгляд на Виктора.
— Я хотела защитить её от тебя.
— От чего именно?
— От твоей злости. От твоего равнодушия. Ты всё время работал, а я оставалась одна.
— Ты могла уйти.
— Куда? С ребёнком, долгами и твоими правилами?
Я посмотрел на неё и понял: в её словах была боль, но не раскаяние. Она действительно считала себя жертвой. Даже когда рядом лежала сумка с лекарством для ребёнка.
— Ты не защищала Элию, София. Ты использовала её страх, чтобы получить деньги.
Виктор резко вмешался:
— Не слушай её! Она сама всё придумала. Я только помогал с документами.
Марина, стоявшая позади меня, достала расписку.
— Тогда объясните, почему вы обещали ему остаток суммы после подтверждения опеки?
Виктор замолчал, но София вдруг рассмеялась.
— Вам всё равно никто не поверит. У него нет доказательств, кроме слов ребёнка.
— Есть фотографии, — сказал Николай Сергеевич.
Он сделал шаг вперёд.
— Есть мои записи. Есть врач. Есть ваша подпись. И есть люди, которым вы сами рассказывали о комнате.
София посмотрела на него с такой ненавистью, что он отступил.
— Ты обещал молчать.
— Я обещал, потому что боялся. А теперь боюсь только того, что снова промолчу.
Это был единственный момент, когда София действительно пошатнулась.
Не от стыда.
Оттого, что её план перестал принадлежать ей.
Позже выяснилось, что страховку она оформила через Виктора, рассчитывая получить деньги после искусственно созданного диагноза Элии. Комнату она использовала не только как наказание. Она хотела, чтобы дочь привыкла молчать, боялась говорить и подтверждала любую версию, которую ей подсказывали.
София потеряла работу, доступ к счетам и право приближаться к Элии без наблюдения. Виктор отдал все документы и признал свою роль. Николай оплатил операцию жены деньгами, которые ему удалось вернуть через нотариуса, а Лидия Андреевна каждый день звонила в больницу, пока Элия восстанавливалась.
Я тоже заплатил цену.
Я больше не мог вернуться в тот дом. Не из-за стен. Из-за того, что каждая царапина на двери напоминала: я был рядом и не видел.
Я продал его, а комнату разобрали до кирпича. Из стены достали десятки детских рисунков. На каждом была дверь. Но на последнем Элия нарисовала комнату с распахнутым окном и красным воздушным шаром на подоконнике.
Она долго держала рисунок передо мной.
— Папа, теперь там никто не заперт.
Я прикрепил его к стене в кабинете Марины, рядом с её папкой. А лавандовую подвеску отнёс мастеру, который заменил порванную нить и поставил маленькую серебряную застёжку.
Когда я вернулся в больницу, Элия сидела на кровати и пыталась сама застегнуть браслетик.
— Поможешь? — спросила она.
Я наклонился и осторожно закрепил застёжку на её тонком запястье.
Она посмотрела на маленькие бусины, потом на коридор, где больше не было запертой двери.
— Папа, а если кто-нибудь снова скажет считать до ста?
Я прижал её ладонь к губам.
— Тогда мы будем считать вместе.
Элия улыбнулась и начала: один, два, три… а на цифре четыре крепко сжала мою руку.
Пропустили начало?
