ЧАСТЬ 4

До собрания оставалось сорок минут, а человек, который украл у моего брата лечение, уже приготовил следующий ход.

Я схватила пальто.

— Мы едем в клинику.

— Сначала собрание, — сказал Даниэль.

— Если Ноа переведут, ему может стать хуже по дороге.

— Именно этого мать и добивается. Она хочет, чтобы я сорвался и не пришёл к акционерам.

Я посмотрела на него.

— Тогда ты выступишь без меня.

— Нет. Она рассчитывает, что ты испугаешься и исчезнешь. Ей нужно, чтобы все увидели в тебе случайную женщину, которую я привёл ради жалости.

Артур уже звонил заведующему клиникой. Елена стояла рядом, прижимая к груди папку с копиями.

— Есть ещё один документ, — сказала она. — Я не успела показать его раньше.

Она достала лист, сложенный вчетверо.

На нём стояла подпись моей матери.

Я узнала её сразу. Мама всегда писала букву «М» с длинной петлёй, будто не успевала закончить слово.

Под подписью было написано: «Прошу перечислять средства фонда непосредственно в клинику. Я не отказываюсь от права ребёнка».

Дата стояла за три дня до смерти Эдварда Рида.

— Почему этого не было в архиве? — спросила я.

Елена ответила не сразу.

— Потому что письмо хранил заведующий кардиологическим отделением. Он умер прошлой зимой, а его дочь передала коробки клинике только сегодня утром.

Я провела пальцем по бумаге. Чернила расплылись у края, но слова оставались ясными.

Мама знала.

Она боролась.

А потом исчезла из нашей жизни, оставив меня одну разбираться с больницами и долгами.

— Она не молчала, — прошептала я.

— Нет, — сказал Артур. — Её заставили замолчать.

Мы приехали в здание компании за семь минут до начала собрания. В подземном гараже пахло резиной и бензином. Даниэль не стал ждать лифт и повёл нас по лестнице.

На третьем этаже он остановился.

— Шарлотта, я должен сказать тебе ещё кое-что.

— Только не говори, что у этой семьи есть ещё один тайник.

— У меня нет права на контрольный пакет компании.

Я нахмурилась.

— Что?

— Отец оставил его не мне. Он оставил его Ноа. Я временно управлял акциями, пока брат не станет совершеннолетним. Но мать подделала доверенность и убедила совет, что я единственный наследник.

— Почему ты не рассказал об этом раньше?

— Потому что, если бы я признал права Ноа до проверки документов, мать уничтожила бы всё. Я думал, что смогу исправить это один.

— И поэтому предложил мне стать женой?

— Поэтому мне нужна была женщина, которую она не сможет купить или запугать.

Я усмехнулась без радости.

— Ты очень плохо умеешь просить о помощи.

— Я знаю.

Двери зала открылись. Внутри сидели члены совета, крупные инвесторы и юристы компании. На длинном столе лежали папки, стаканы с водой и список голосов.

Во главе стола стояла мать Даниэля.

— Как мило, — произнесла она. — Сын привёл свою будущую жену защищать семейные акции.

— Я пришла защищать своего брата, — ответила я.

— Ваш брат не имеет отношения к нашей компании.

Артур положил перед председателем копию фонда.

— Имеет. Вот распоряжение основателя компании.

Мать Даниэля даже не посмотрела на бумагу.

— Подделка.

Тогда Даниэль снял с лацкана булавку в форме ключа и положил её рядом с документом.

— Этот ключ открывает сейф отца. Ты подарила его мне на восемнадцатилетие и сказала, что он символизирует доверие семьи.

Женщина побледнела.

— Там ничего нет.

— Я проверил утром.

Он достал из кармана небольшой металлический ключ.

— В сейфе лежит оригинал распоряжения, письмо Шарлотты и копия перевода со счёта фонда на счёт компании. Перевода, который подписала ты.

В зале кто-то шумно вдохнул.

— Ты не мог открыть сейф, — сказала она.

— Мог. Потому что ты никогда не меняла код. Ты была уверена, что я боюсь узнать правду.

— Я делала это ради тебя!

— Нет. Ты делала это ради власти.

Председатель потребовал принести документы. Через несколько минут Артур вернулся с нотариально заверенными копиями. На второй странице стояла подпись матери Даниэля, а рядом — печать банка.

Инвесторы переглянулись.

— Даже если фонд существовал, — холодно сказала она, — Ноа не сможет управлять акциями. Он болен.

Я подняла голову.

— Болезнь не делает человека бесправным.

— Вы ничего не понимаете в управлении компанией.

— Зато я понимаю, что значит считать таблетки по одной, потому что денег осталось на три дня.

В зале стало тихо.

— Я понимаю, каково это — идти пешком домой после ночной смены, чтобы оплатить обследование. И понимаю, что человек, который украл деньги у больного ребёнка, не имеет права решать, кто достоин быть услышанным.

Председатель попросил проголосовать о временном отстранении матери Даниэля от управления и восстановлении фонда. Голоса считали медленно.

Когда результат объявили, она не вскочила и не закричала. Она просто посмотрела на сына.

— Если ты выберешь их, ты потеряешь всё.

Даниэль ответил:

— Я уже потерял всё, когда поверил тебе.

Но это было не совсем так.

После собрания он подписал документ, передающий контрольный пакет в независимый медицинский фонд имени Ноа. Он отказался от права единолично управлять компанией, оставив себе только место в совете.

— Ты отдаёшь всё? — спросила я в коридоре.

— Не всё. Только то, что никогда не принадлежало мне.

В клинике Ноа уже готовили к операции. Врач встретил нас у палаты, держа в руках обновлённое направление.

— Финансирование восстановлено. Более того, теперь фонд защищён так, что его нельзя закрыть одним распоряжением.

Ноа открыл глаза.

— Шарли, почему ты плачешь?

Я села рядом и взяла его за руку.

— Потому что ты слишком дорого мне обошёлся.

Он слабо улыбнулся.

— Я могу вернуть деньги, когда стану здоровым.

— Вернёшь. Но не мне.

Даниэль остался у двери. На его лице не было привычной уверенности.

— Шарлотта, контракт можно уничтожить.

Он протянул мне папку.

Я открыла её. Рядом с договором лежало моё старое резюме, которое я когда-то отправляла в его компанию и получила отказ. На полях стояла короткая пометка: «Позвать на собеседование, когда появится вакансия руководителя службы помощи клиентам».

— Ты собирался предложить мне работу ещё до всего этого?

— Я увидел твоё резюме несколько месяцев назад. Узнал фамилию и понял, что это ты. Но не решился написать. Потом встретил тебя у витрины и понял, что снова опоздал.

— Ты мог просто спросить, как я живу.

— Мог.

— И всё равно выбрал самый унизительный способ.

— Да.

Я закрыла папку.

— Контракт я разрываю.

Даниэль кивнул.

— Понимаю.

— Но предложение о работе оставь.

Он поднял глаза.

— О какой именно?

— О настоящей. Я хочу руководить программой помощи семьям, которые не умеют добиваться выплат от фондов. И хочу сама проверять каждый документ.

Он впервые за весь день улыбнулся неуверенно.

— Тебе придётся уволить половину совета.

— Значит, начну с той женщины, которая украла деньги у моего брата.

Через час мать Даниэля приехала в клинику. Она не принесла цветов и не попросила прощения. В руках у неё была коробка, перевязанная бечёвкой.

— Это принадлежало твоей матери, — сказала она мне.

Внутри лежал старый конверт с письмами, фотография Эдварда и маленькая детская медицинская карточка Ноа. На обратной стороне фотографии мама написала: «Он должен узнать, что его отец не отказался от него».

Я подняла взгляд.

— Почему вы принесли это сейчас?

Она долго смотрела на стекло палаты, за которым врачи готовили Ноа к операции.

— Потому что деньги я могла украсть. Но не смогла украсть его лицо у отца.

— Вы украли у него годы.

— Знаю.

Это было не оправдание. Только признание, слишком позднее, чтобы что-то исправить словами.

Я не простила её в тот день.

Но положила фотографию в папку фонда.

Даниэль стоял рядом и держал в руке серебряную булавку-ключ. Он повернулся к матери.

— Где оригинал письма?

Она указала на коробку.