ЧАСТЬ 4
— Кому? — спросила я.
Елена убрала телефон от уха.
— Мужчине по имени Роман Вяземский. Он утверждает, что Илья должен ему деньги за участие в подпольных ставках.
Я посмотрела на мужа.
Он стоял у стены и сжимал смятый договор. Бумага хрустела в его пальцах.
— Ты брал деньги Лизы?
— Я собирался вернуть.
— Когда?
— Я бы вернул.
— После чего? После того как продал бы квартиру? После того как она умерла бы на диване, пока ты ждал, что она «просто проснется»?
— Не говори так.
— А как мне говорить?
Он сделал шаг ко мне.
— Я думал, что все исправлю.
— Ты думал не о ней. Ты думал о долге.
Дверь операционной закрылась. Над ней горела красная лампа. Я смотрела на нее и чувствовала, как внутри меня одна за другой лопаются вещи, которые я годами принимала за правду.
Илья всегда говорил, что работает допоздна ради семьи.
Что берет подработки ради ремонта.
Что иногда не отвечает на звонки, потому что на совещании.
А я верила, потому что хотела верить.
Елена села рядом.
— Вам нужно понимать: после такой травмы ребенок не может оставаться с человеком, который скрыл обстоятельства и не вызвал помощь.
— Я понимаю.
— Даже если он отец.
Я посмотрела на Илью.
— Он больше не войдет к ней один.
— Марина, — прошептал он. — Не отнимай у меня дочь.
— Это ты оставил ее на кухне.
— Я был в ванной несколько минут.
— Потом ты увидел, что она не просыпается, и ждал почти четыре часа.
— Я боялся.
— Я тоже боялась. Но я побежала.
Он опустился на стул. Впервые его дорогие часы, которые он так любил демонстрировать друзьям, выглядели неуместно. Стрелка секунд плавно двигалась по циферблату, пока моя дочь лежала под чужими руками.
Через сорок минут врач вышел.
На его лице была усталость, но голос оставался ровным.
— Операция закончена. Кровь удалили. Сейчас она в реанимации. Следующие сутки будут очень важными.
Я закрыла лицо ладонями.
— Она меня слышит?
— Возможно. Говорите с ней.
Илья вскочил.
— Можно мне войти?
— По одному человеку. Сначала мать.
Он посмотрел на меня.
— Пожалуйста.
Я не ответила.
В палате было темно, только зеленые цифры приборов отражались на прозрачном колпаке. Лиза лежала неподвижно, с бинтом на голове и тонкой трубкой у губ. Я наклонилась к ней.
— Привет, моя упрямая девочка. Я принесла тебе синюю чашку. Помнишь? Ты сказала, что зеленая не подходит.
Пальцы Лизы едва заметно шевельнулись.
Я задержала дыхание.
— Мама здесь.
Монитор изменил ритм. Медсестра подошла ближе, проверила показатели и тихо улыбнулась.
— Она слышит.
Илья остался за стеклом. Он видел, как я держу руку дочери, но войти ему не разрешили.
Утром приехал Роман Вяземский. Он не был похож на человека, которого я представляла по словам Елены: не кричал, не угрожал, не пытался скрыться. На нем было коричневое пальто с мокрым воротником и дорогие перчатки, зажатые в руке.
— Вы Марина? — спросил он.
— Да.
— Мне нужно объяснить про деньги.
— Объясняйте.
Он положил на стол папку.
— Илья проиграл больше, чем вы знаете. Но последние переводы были не ставками.
Я открыла папку. Внутри лежали распечатки банковских операций и расписка.
— Что это?
— Он занял деньги у меня, чтобы заплатить человеку, который угрожал вашей дочери.
Я подняла взгляд.
— Угрожал Лизе?
— Нет. Угрожал Илье, что расскажет вам о долгах и заберет квартиру через подставную сделку. Илья решил, что сможет отыграться.
— Он брал деньги с детского счета.
— Да. А сегодня утром я приехал забрать расписку. Он сказал, что продаст квартиру и вернет все.
— Почему вы звоните мне сейчас?
Роман посмотрел на стекло реанимации.
— Потому что около полудня я позвонил ему. Он не ответил. Потом услышал от соседки, что девочку увезли. Я понял, что больше не хочу быть частью этого.
Он достал из папки еще один лист.
— Здесь перечислены все переводы. И еще один документ. Он был у меня, потому что Илья принес его утром.
Я развернула лист.
Это было заявление на изменение опеки. Илья хотел представить меня неуравновешенной и добиться, чтобы после продажи квартиры дочь осталась с ним.
Меня затошнило.
— Он собирался забрать у меня Лизу?
— Он собирался сохранить деньги и сделать так, чтобы вы не смогли ему помешать.
Илья появился в коридоре, будто услышал свое имя.
— Роман, уходи.
— Нет, — сказал тот. — Я слишком долго помогал тебе прятаться.
— Ты обещал молчать.
— Я обещал вернуть долг. Не обещал молчать о ребенке.
Илья бросился к папке, но Елена встала между ними.
— Не трогайте документы.
— Вы не понимаете, — сказал Илья. — Я не хотел, чтобы она пострадала.
— Тогда почему вы лгали о времени? — спросила Елена.
Он посмотрел на меня.
— Потому что ты бы ушла.
— Да, — ответила я. — Я бы ушла. Если бы ты сказал правду, Лиза была бы в больнице в половине первого.
Он побледнел.
— Я думал, она проснется.
— Ты думал, что сможешь переждать последствия.
— Я люблю вас.
Эти слова не вызвали во мне ни жалости, ни злости. Только пустоту, в которой наконец стало видно все остальное.
— Любовь не оставляет ребенка без помощи, чтобы сохранить сделку.
Елена забрала документы. Служба защиты детей оформила временный запрет на его самостоятельные встречи с Лизой. Банк заморозил продажу квартиры после моего заявления. Переводы с детского счета вернули не сразу, но Роман передал расписки, и стало ясно, сколько именно Илья украл.
Самым тяжелым оказался не долг.
Не квартира.
Не подпись на бумаге.
А список сообщений, которые Илья отправлял знакомым в тот день. Он писал, что «девочка просто спит» и что «Марина все преувеличит». Он успел думать о своей версии, пока Лиза лежала на полу.
Через двое суток дочь открыла глаза.
Я сидела рядом, когда ее губы дрогнули.
— Синяя, — прошептала она.
Я заплакала и достала из сумки маленькую чашку, которую принесла из дома перед больницей. На дне остался засохший след банана.
— Да, синяя, — сказала я. — Ты выбрала правильно.
Позже Илье разрешили увидеть ее только через стекло. Он стоял далеко, не касаясь двери. Лиза его не заметила. Она училась снова держать ложку, медленно поднимая ее к губам.
Илья смотрел на это несколько минут, потом повернулся к Елене.
— Я хочу подписать отказ от квартиры, — сказал он. — Пусть она остается Марине и Лизе.
Елена не смягчилась.
— Это не отменяет того, что произошло.
— Я знаю.
— И не возвращает вам право решать, когда видеть дочь.
— Я знаю.
Он действительно подписал документы. Не из великодушия. Продажа все равно была остановлена, а долг никуда не исчез. Но впервые он сделал что-то, что не приносило ему выгоды.
Перед уходом он подошел к стеклу.
— Лиза, — сказал он.
Дочь подняла голову.
Он приложил ладонь к стеклу, но она отвернулась к своей синей чашке.
Я не стала заставлять ее смотреть.
Врач сказал, что восстановление будет долгим. Возможно, Лизе понадобятся занятия, наблюдение и терпение. Возможно, некоторые последствия травмы проявятся позже. Я слушала, записывала каждое слово и больше не позволяла никому называть очевидное «драмой».
На третий день медсестра принесла мне форму с графиком ухода. Внизу была строка: «Время последнего нормального состояния ребенка». Я долго держала ручку над бумагой.
Потом написала: «07:12. Синяя чашка. Разговаривала, спорила, смеялась».
Это была не просто запись.
Это было то, что Илья пытался стереть четырьмя часами лжи.
Лиза спала рядом, обнимая пластиковую чашку обеими руками. На ее бинте темнела маленькая точка от маркера, которым медсестра отметила место осмотра.
Я наклонилась и прошептала:
— Зеленая нам больше не нужна.
Лиза, не открывая глаз, крепче прижала к себе синюю чашку.
Пропустили начало?
