ЧАСТЬ 4
Эстебан положил телефон на стол.
— Заявка ушла семь минут назад.
Я посмотрела на экран.
— Кто подписал?
— Электронная подпись госпожи Моралес.
Родриго медленно поднял голову.
— Я говорил, что она сама всё оформляла.
— Я не отправляла эту заявку.
Матео наклонился над телефоном. Его трость тихо стукнула по паркету.
— Посмотрите на время входа.
Эстебан увеличил строку.
— Двадцать два часа четырнадцать минут.
Матео кивнул.
— В это время единственный действующий ключ находился в сейфе регистратора. Даниэла передала его мне утром.
Беатрис резко схватила папку.
— Значит, у неё есть второй ключ.
— Или кто-то использовал старый, — ответил Матео.
Я вспомнила царапину на пальце Родриго. Металлический ящик. Его поездку в мой прежний офис под предлогом забрать документы. И то, как он несколько месяцев назад просил меня оставить ему запасной ключ от кабинета.
— Ты вошёл в мой рабочий архив, — сказала я.
Родриго не ответил.
— В ночь после нашего юбилея, — продолжила я. — Ты сказал, что потерял телефон и заехал туда за договором. Ты взял ключ.
— У тебя нет доказательств.
Матео вынул из кожаного футляра ещё один лист.
— Есть журнал охраны фабрики.
Он развернул его на столе.
Внизу стояла запись: «Родриго Альварес, двадцать три часа сорок две минуты». Рядом — подпись охранника и номер автомобиля.
Родриго дёрнул лист на себя.
— Это можно подделать.
— Можно, — сказал Матео. — Но тогда придётся объяснить, почему ваш автомобиль в ту же ночь зафиксировала платная дорога в Наукальпане.
Я закрыла глаза на секунду.
Вот почему он так легко смеялся за ужином. Он был уверен, что мои документы уже у него, что я испугаюсь пяти миллионов и уйду с одной сумкой. Он не знал, что Матео сохранил не только журналы, но и резервный ключ к внутреннему архиву.
Эстебан набрал номер.
— Остановите регистрацию. Немедленно. У нас заявление о незаконном использовании электронной подписи.
Родриго бросился к нему.
— Не смейте!
Матео выставил трость.
— Отойдите.
Родриго замер в полуметре от старика. В его лице смешались ярость и паника.
В этот момент с улицы донёсся гудок автомобиля. В гостиную вошла Паулина. На ней было светлое платье, то самое, в котором она появилась на ужине, но теперь подол был испачкан дорожной пылью. Она держала в руках прозрачную папку.
— Я приехала за ответами, — сказала она.
Родриго сделал шаг к ней.
— Паулина, тебе нужно отдохнуть.
— Мне нужно знать, почему твоя мать заставила меня солгать о ребёнке.
Беатрис подбежала к ней.
— Я хотела защитить тебя.
— Ты хотела получить наследника для фонда.
— Я хотела, чтобы мой сын не потерял всё.
— Он потерял это сам, — сказала Паулина.
Она положила папку рядом с документами Матео.
— Здесь заключение врача. Ребёнок не его. И заявление о том, что Беатрис обещала мне деньги за эту ложь.
Родриго побледнел.
— Ты записывала разговоры?
— Нет. Я записала всё письменно и попросила врача заверить каждую страницу. Ты сам говорил, что бумага важнее памяти.
Я посмотрела на Паулину. Ещё несколько часов назад она стояла рядом с Родриго, положив ладонь на живот, и верила, что входит в богатую семью. Теперь её пальцы дрожали, но голос звучал ровно.
— Почему ты пришла ко мне? — спросила я.
— Потому что ты единственная, кого они пытались уничтожить ради этой лжи.
Беатрис опустилась на стул.
— Родриго должен был унаследовать фонд после свадьбы. Но в завещании есть условие: управляющий обязан иметь законного наследника и безупречную репутацию. Если бы он женился на Паулине и ребёнок считался его сыном, совет фонда передал бы ему контроль.
— А «Текстиль Мареа»? — спросила я.
Родриго ответил сам:
— Компания закрыла бы долг фонда.
— Поэтому ты хотел мою подпись.
— Я хотел спасти семью.
— Нет. Ты хотел спасти своё место за столом.
Он отвернулся.
Эстебан закончил звонок.
— Регистрация остановлена. Все документы переданы в отдел проверки. До выяснения обстоятельств господин Альварес отстранён от управления фондом.
— Вы не можете отнять у меня всё, — сказал Родриго.
Беатрис посмотрела на него.
— Это сделал не он.
Она сняла с пальца тяжёлый перстень с гербом и положила его на стол.
— Я созывала собрание фонда не ради Даниэлы. Я знала, что мой сын ворует деньги. Но думала, что смогу направить его. После сегодняшнего вечера я больше не буду прикрывать его.
Родриго повернулся к ней.
— Ты моя мать.
— Именно поэтому я слишком долго молчала.
Он стоял среди коробок с моими вещами. В одной лежали книги, в другой — зимние платья, в третьей — фарфоровая чашка с золотым солнцем, разбитая пополам.
— Ты правда никогда меня не любила? — спросил он.
Вопрос был адресован мне.
Я сжала медный жетон в кармане. Раньше я держала его, чтобы пережить страх. Теперь его края почти не ощущались.
— Любила, — сказала я. — Но человек, которого я любила, не стал бы подделывать мою подпись и выносить мои вещи в коробках.
— Я могу всё вернуть.
— Ты уже вернул.
Он посмотрел на меня с надеждой.
— Что?
— Моё имя. Я снова слышу его и не жду, что кто-то рядом исказит его под себя.
Паулина опустила глаза.
— А ребёнок?
Я повернулась к ней.
— Он не виноват ни в одном из ваших решений.
— Я знаю. Я уйду от них.
— Если тебе нужна помощь с клиникой, позвони мне.
Родриго резко рассмеялся, но в этом звуке не осталось уверенности.
— Ты ещё и её спасать будешь?
— Нет. Я помогу ей не стать тобой.
Матео тихо кашлянул.
— Даниэла, у меня есть последний документ.
Он вынул из футляра лист и передал его мне.
Это было распоряжение о его назначении временным хранителем архивов компании. Я подписала его утром, когда ещё не знала, насколько скоро он понадобится.
— Ты сохранил всё это ради меня? — спросила я.
— Нет, — ответил Матео. — Ради девочки, которая однажды сказала, что ткань должна пережить руки того, кто её украл.
Я вспомнила кухню бабушки, старую швейную машинку и первый кусок ткани, купленный на последние деньги. Тогда я не знала, что когда-нибудь буду защищать от чужих рук не платье, а целую жизнь.
Эстебан собрал папки.
— Завтра начнётся проверка переводов и подписяей. Вам придётся подтвердить каждую операцию.
— Подтвержу.
— Это займёт время.
— У меня его больше, чем у человека, который торопится украсть чужое.
Родриго стоял у стола и смотрел на разбитую чашку.
— Я не хотел, чтобы всё закончилось так.
— А как ты хотел?
Он долго молчал, потом сказал:
— Чтобы ты умоляла меня оставить тебя.
Я посмотрела на него.
— Поэтому ты привёл Паулину за столом, где сидели двадцать свидетелей?
— Я думал, ты испугаешься.
— Я испугалась.
Он поднял глаза.
— Тогда почему не подписала?
Я достала из кармана медный жетон и положила его на стол рядом с перстнем Беатрис и папкой Паулины.
— Потому что страх не всегда означает, что нужно отступать.
Родриго смотрел на жетон, словно пытался понять, почему маленький кусок металла оказался тяжелее его фамилии.
Мужчины в чёрных рубашках ушли, оставив коробки у стены. Паулина забрала папку. Беатрис осталась сидеть под портретом своего отца, который когда-то основал семейный фонд и завещал ему совсем другое правило: никакого имущества, добытого обманом.
Перед уходом она позвала меня.
— Даниэла.
Я обернулась.
— Если бы ты рассказала всё три года назад, этого не случилось бы.
— Если бы вы спросили, кто я, а не сколько зарабатываю, этого тоже не случилось бы.
Беатрис кивнула, будто получила ответ, который заслуживала.
Родриго вышел последним. В руке он держал не соглашение и не расписку, а пустую коробку, которую никто не успел наполнить. Он остановился у порога.
— Что ты сделаешь с компанией?
— Верну её тем, кто строил её вместе со мной.
— А с фондом?
— Это уже не моё дело.
— А со мной?
Я посмотрела на медный жетон, лежавший на столе между тремя папками. На одной была моя подпись, на второй — признание Паулины, на третьей — журнал Матео.
— С тобой разберутся твои собственные бумаги.
Он ушёл.
Утром я приехала на фабрику в Наукальпане. Рабочие уже знали, что перевод компании остановлен. В проходах пахло паром, хлопком и горячим металлом. Матео стоял у стола раскройщиц и держал тот самый старый журнал доступа.
— Куда его положить? — спросил он.
Я взяла журнал и поставила рядом с новой коробкой документов.
— Туда, где его увидят все.
На крышке коробки я написала: «Не трогать. Это наша память».
Потом достала из кармана медный жетон, подбросила его на ладони и впервые за вечер не сжала.
Он звякнул о деревянную столешницу — коротко, ясно, как колокол на пустой станции.
Пропустили начало?
