Я узнал, что мои дети умирают, от незнакомки у ворот — и начальник охраны вдруг побледнел

— Десять дней, может быть, — сказал доктор Франклин Йейтс, а за стеклом мои шестилетние близнецы спали под капельницами.

Я держался за спинку металлического стула так крепко, что ладони прилипли к холодному покрытию. Джона лежал неподвижно, уткнувшись щекой в белую подушку. Блайт дышала часто и мелко. На её лысой голове блестели капли пота.

— Вы ведь сказали, что лечение начнёт работать, — произнёс я.

Доктор не поднял глаз от папки.

— Мы надеялись.

— Я не спрашивал, на что вы надеялись.

За стеклом Джона вдруг зашевелился. Его ресницы дрогнули, и через секунду он увидел меня. Я вошёл в палату, не дожидаясь разрешения. От него пахло лекарствами и детским шампунем с яблочным запахом — тем самым, которым мы мыли ему голову до болезни.

— Папа, — прошептал он. — Мы скоро поедем домой?

Я сел рядом и взял его за руку. Пальцы сына были лёгкими, почти невесомыми.

— Конечно. Скоро.

Я соврал так уверенно, что сам почти поверил.

Через несколько минут проснулась Блайт. Она посмотрела на меня, потом на пустой стул у кровати.

— А мама придёт?

В горле у меня словно застрял осколок. Геневьева умерла два года назад, но дети продолжали ждать её по вечерам, когда в доме гас свет.

— Она рядом, — ответил я.

Блайт сжала мою ладонь.

— Если я уйду первой, я смогу взять Джону с собой?

Я вышел в коридор, потому что не смог вдохнуть.

В три часа дня я сидел в своём кабинете на верхнем этаже больницы. За окнами Чикаго тонул в мокром снеге. На столе лежали счета, медицинские заключения и список лекарств, которые стоили больше, чем чей-то дом. Деньги никогда не пугали меня. Пугало то, что ни одна сумма не могла купить моим детям ещё один день.

Вошёл Прескотт Хейл, начальник моей охраны. На его плаще таяли белые крупинки снега, а в руке он держал радиопередатчик.

— У ворот женщина, — сказал он.

— Уберите её.

— Она спрашивает о вакансии сиделки.

— У нас нет вакансий.

— Я это сказал. Она не ушла.

Я поднял глаза.

— Прескотт, у ворот стоят вооружённые люди.

— Она знает, что дети умирают.

В комнате стало тихо. Даже старые часы над сейфом будто перестали тикать.

— Кто ей сказал?

— Она утверждает, что никто. Говорит, что знала их мать.

— Приведите её. Но обыщите.

Через две минуты дверь открылась. В кабинет вошла молодая женщина в промокшем коричневом пальто. Её обувь была залита грязью, волосы прилипли к щекам, но взгляд оставался спокойным.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Елена Уорд.

— Откуда вы знаете о моих детях?

Она посмотрела на Прескотта, затем на меня и засунула руку под свитер.

Охранники мгновенно подняли оружие.

— Не двигаться! — рявкнул Прескотт.

— Уберите руки, — приказал я.

Елена медленно достала серебряную цепочку с маленьким синим камнем.

Я узнал её сразу. Подарил Геневьеве на первую годовщину нашей свадьбы. После её смерти мне сказали, что цепочку положили в гроб.

— Она отдала её мне за три недели до смерти, — сказала Елена.

— Вы лжёте.

— Тогда объясните, почему она написала на обратной стороне медицинского отчёта ваше имя.

Елена положила на стол сложенный лист. Дата стояла семь лет назад — за год до рождения близнецов.

Я протянул руку, но она удержала документ пальцами.

— Сначала вы должны пообещать, что не позволите доктору Йейтсу снова прикоснуться к вашим детям.

— Почему?

Елена развернула лист и подвинула его ко мне. Я увидел первую строку, и кровь отхлынула от лица.

Она уже собиралась произнести ответ, когда ручка двери медленно повернулась…

ЧАСТЬ 2

— Потому что доктор Йейтс лечит не ту болезнь, — сказала Елена.

Её слова повисли между нами, как приговор, которого я ещё не понимал.

Прескотт закрыл дверь и встал рядом со мной. На его запястье блеснули часы, подаренные мной за десять лет службы. Он смотрел не на Елену, а на медицинский отчёт.

— Что это такое? — спросил я.

— Генетическое заключение. Его сделала лаборатория «Нортвейл» за год до рождения Джоны и Блайт.

— Я никогда не слышал о таком обследовании.

— Геневьева слышала.

Елена развернула второй лист. На нём стояла подпись моей жены — крупная, немного наклонённая вправо. Я узнал её почерк по одной детали: Геневьева всегда слишком сильно нажимала на последнюю букву фамилии.

— Она была беременна? — спросил я.

— Нет. Она проходила обследование перед процедурой оплодотворения.

В кабинете стало душно. Я вспомнил тот год: закрытые встречи, документы, которые приносили мне домой, раздражение Геневьевы и её внезапное решение отказаться от дальнейших разговоров о лечении. Через год родились близнецы.

— Что написано в заключении?

— У неё обнаружили редкое нарушение обмена ферментов. Она могла жить с ним долго и почти без симптомов. Но если дети унаследуют определённое сочетание генов, им понадобится особая терапия с первых месяцев жизни.

— У моих детей болезнь нашли только в прошлом году.

— Нет. Её нашли раньше.

Елена достала из кармана маленькую пластиковую папку. На краю осталась засохшая коричневая полоска, будто её когда-то держали мокрыми руками.

— Первый приступ у Джоны был в четыре года. Вызывали частную клинику?

— Да.

— А Блайт тогда тоже заболела?

— У неё началась слабость.

Елена кивнула.

— Геневьева просила повторить анализы. Ей отказали. Сказали, что дети просто плохо переносят вирус.

Я вспомнил тот вечер. Геневьева стояла на кухне у кофемашины и сжимала чашку так сильно, что на фарфоре остались красные следы от пальцев.

— Она говорила, что врачи что-то скрывают, — прошептал я.

— А вы не поверили.

— Я вызвал других специалистов.

— Вы вызвали тех, кого рекомендовал доктор Йейтс.

Я резко поднялся. Кресло ударилось о шкаф, и с полки упал бронзовый макет старого семейного дома.

— Вы обвиняете меня в том, что я убил собственных детей?

— Нет. Я говорю, что кто-то использовал вашу доверчивость и деньги, чтобы скрыть ошибку.

— Какую ошибку?

— Ошибку, которую нельзя было показывать вашей семье.

Прескотт нахмурился.

— Кто вы на самом деле, Елена?

Она посмотрела на серебряную цепочку в своей ладони.

— Я была помощницей Геневьевы в последние месяцы. Не сиделкой. Она наняла меня, когда поняла, что за ней следят.

— Кто следил?

Елена не ответила. Вместо этого вынула из папки квитанцию с печатью лаборатории. В нижней строке значилось: «Образцы уничтожены по распоряжению руководителя».

Руководителем лаборатории был доктор Йейтс.

Я почувствовал, как внутри поднимается холод.

— Почему вы пришли только сейчас?

— Потому что Геневьева заставила меня ждать.

— Зачем?

— Она сказала: «Если со мной что-то случится, не отдавай это Лоусону, пока дети не окажутся на грани смерти». Она боялась, что вы начнёте войну слишком рано.

— Она считала меня неспособным защитить их?

— Она считала, что вы будете защищать не детей, а своё имя.

Эта фраза ударила больнее, чем я ожидал.

В шесть вечера я потребовал от Йейтса немедленно явиться в кабинет. Он пришёл через десять минут, аккуратно застёгивая белый халат. На его пальце блестел тяжёлый перстень, который я когда-то подарил ему за спасение репутации моей клиники.

— Вы прервали процедуру, — сказал он. — Детям нужен покой.

— Детям нужна правильная терапия.

Он посмотрел на Елену и на мгновение изменился в лице.

— Откуда у вас этот отчёт?

Я заметил это мгновение. И понял: он узнал документ.

— Значит, вы его видели? — спросил я.

— Я видел сотни документов.

— Но этот вы узнали сразу.

Йейтс протянул руку к папке.

— Отдайте мне.

— Почему?

— Потому что вы не понимаете, что держите.

— Тогда объясните.

Он сжал пальцы, и перстень царапнул край стола.

— Если вы сейчас начнёте задавать вопросы, ваши дети могут не дожить до утра.

В ту же секунду на столе зазвонил мой телефон. Номер был неизвестным. Я ответил и услышал голос, которого не слышал два года.

— Лоусон, — сказала Геневьева.

Я выронил телефон…

ЧАСТЬ 3

Телефон ударился о деревянную столешницу, но голос Геневьевы продолжал звучать из включённого динамика.

— Если ты это слышишь, значит, Елена всё-таки пришла.

Я не мог отвести глаз от Йейтса. Он отступил на шаг, и его перстень задел металлическую ручку шкафа.

— Это невозможно, — прошептал он.

— Что невозможно? — спросил я.

Елена подняла телефон и включила громкую связь.

— Лоусон, я не знаю, сколько времени у тебя будет, поэтому слушай внимательно. Джона и Блайт не умирают от болезни, которую им лечат. Их организм разрушается из-за неправильного препарата.

У меня перехватило дыхание.

— Что ты сказала?

— Перед рождением детей доктор Йейтс получил результаты моего обследования. Он знал, что у них наследственное нарушение фермента. Но он изменил заключение и отправил тебе другое. После первого приступа детей нельзя было лечить обычными препаратами. Они должны были получать замену фермента и щадящую терапию.

Йейтс резко повернулся к ней.

— Замолчите.

— Нет, — ответила Елена. — Я молчала два года. Больше не буду.

Я посмотрел на врача.

— Зачем?

Йейтс провёл ладонью по лицу. Его белый халат зацепился за угол стола, и тонкая нитка вытянулась наружу.

— Потому что клиническое испытание провалилось, — сказала запись Геневьевы. — Йейтс использовал детей как подтверждение собственной разработки. Если бы выяснилось, что он скрыл генетические данные, он потерял бы лицензию, лабораторию и деньги инвесторов.

— Ты знал? — спросил я.

Йейтс молчал.

— Ты знал, что они больны с рождения?

— Я знал, что риск существовал.

— Ты знал, что лечение не помогает.

— Оно должно было помочь.

— Оно убивало их.

Йейтс стиснул челюсть.

— Я пытался исправить ошибку.

— За счёт моих детей?

— За счёт всех, Лоусон! Если бы я признал провал, проект закрыли бы. Препарат исчез бы. Ты думаешь, только твои дети нуждались в нём?

— Ты продолжал вводить им лекарство после того, как увидел результаты анализов.

— Я думал, что успею.

— Ты думал, что успеешь заработать.

В динамике снова раздался голос Геневьевы.

— Я узнала обо всём за три недели до смерти. Йейтс убедил меня, что если я расскажу тебе, ты уничтожишь лабораторию и начнёшь войну. Он ошибся в одном: я знала, что ты выберешь детей, если увидишь правду собственными глазами.

Я почувствовал жгучую боль под рёбрами. Геневьева всё это время считала, что я способен поставить имя выше семьи.

Елена достала последний лист.

— Здесь подпись Йейтса. Распоряжение об изменении диагноза и переводе детей в закрытую программу.

Йейтс бросился к ней.

Прескотт перехватил его руку. Стул опрокинулся, а на пол полетела стеклянная пепельница.

— Не трогайте её, — сказал Прескотт.

— Вы не понимаете, что делаете, — прошипел Йейтс.

— Я понимаю, что вы только что сами подтвердили всё, что написано в бумагах.

На пороге появились две медсестры. За ними стоял заведующий отделением, бледный и растерянный.

— Немедленно отменить утреннюю процедуру, — приказал я. — Позвоните независимой клинике. Найдите специалиста по наследственным болезням.

— Лоусон, дети слишком слабы для перевода, — сказал Йейтс.

— После того, что вы сделали, я не оставлю их под вашей крышей.

В тот же вечер Джону и Блайт перевезли в другое отделение. Елена сама объясняла новым врачам каждый пункт из отчёта. Через час специалист нашёл название правильной терапии и сказал, что шанс ещё есть.

Но когда я вернулся в кабинет, на столе лежал новый конверт. Его принёс Прескотт. На печати стоял знак моей собственной клиники.

Внутри была фотография Геневьевы, сделанная за день до её смерти. На обороте её рукой было написано: «Лоусон не должен узнать, кто был рядом со мной в ту ночь».

Я поднял взгляд на Елену.

Она уже плакала.

— Ты знаешь, кто это был? — спросил я.

Елена посмотрела на фотографию и сказала:

— Да. И если ты откроешь второй лист, дети окажутся не единственными, кому грозит опасность…