ЧАСТЬ 4

…Источник был рядом со мной задолго до того, как я вошла в столовую.

Я смотрела на врача и не могла заставить себя вдохнуть.

— Что именно нашли?

— Следы вещества, которое накапливается в организме постепенно, — сказала она. — Малые дозы. Неделями.

Начальник отдела, стоявший у окна, достал телефон.

— Гранта уже перевели в отдельную комнату для допросов. Доротея требует адвоката и утверждает, что вы всё подстроили.

— А Грант?

— Молчит.

Мой живот снова напрягся. Я положила на него ладонь и почувствовала слабый толчок.

Ребёнок был жив.

Но опасность ещё не закончилась.

Врач объяснила, что вещество попало в мой организм не один раз. Его могли добавлять в витамины, чай, лекарства от изжоги. Я вспомнила каждое утро в доме Хартвеллов: стакан воды у кровати, чашку травяного настоя, которую Грант приносил мне перед сном, маленькие белые капсулы в коробочке с золотой крышкой.

— Кто покупал витамины? — спросила я.

— Грант, — ответила я сама.

Начальник кивнул.

— Мы уже отправили всё на экспертизу.

Телефон в его руке зазвонил.

Он выслушал сообщение, и его лицо стало жёстким.

— Витамины подменены. Внутри нашли то же вещество.

Я закрыла глаза.

В памяти всплыл январский вечер. Грант стоял у кухонной стойки и смеялся, пока раскладывал таблетки по дням.

— Ты слишком подозрительная, Вивьен.

— Я просто хочу знать, что принимаю.

— Ты можешь доверять мне.

Теперь я слышала эту фразу иначе.

Через два часа меня перевели в охраняемую палату. За окном шёл мокрый снег, а на подоконнике стоял пластиковый стакан с водой. Я не притронулась к нему, пока сотрудница лаборатории не принесла запечатанную бутылку.

Утром начальник показал мне допрос Гранта. Он включил запись без предупреждения.

На экране Грант сидел под яркой лампой. Без дорогого пиджака, без уверенной улыбки, с той же царапиной на подбородке, которую я заметила за ужином.

— Ты понимал, что в соусе яд? — спросил следователь.

— Я думал, это просто сильное лекарство.

— Доротея сказала, что нужно дать Вивьен большую дозу. Почему ты удерживал её?

Грант опустил голову.

— Она бы всё разрушила.

— Что именно?

— Семью.

Следователь включил мою запись.

«Ты сейчас вернёшься за стол и съешь всё, что положила мама».

Грант услышал собственный голос со стороны. У него задрожали губы.

— Я был зол.

— Вы угрожали беременной жене.

— Я не хотел её убивать.

— Но помогали женщине, которая убивала других.

Грант долго молчал.

Потом сказал:

— Я думал, мама остановится.

В этот момент до него наконец дошло: он не был случайным свидетелем. Он был частью схемы. Не потому, что держал бутылочку в руке, а потому, что каждый раз выбирал молчание.

После допроса его адвокат позвонил мне сам.

— Мисс Хартвелл, мой клиент готов сотрудничать, если вы откажетесь от обвинений.

— Я не могу отказаться от того, чего не предъявляю.

— Он ваш муж.

— Именно поэтому он знал, где я сплю.

На другом конце повисла тишина.

— Вы пожалеете, что разрушили семью.

— Нет. Я пожалею только о том, что поняла правду не раньше.

Через три дня Доротее предъявили обвинения в серии убийств, покушении и подделке финансовых документов. В её сейфе нашли тетради, фотографии и список фамилий, который начинался сорок лет назад. Среди последних записей были четыре женщины из благотворительного фонда и моё имя.

Грант заключил соглашение со следствием. Он признал, что покупал препараты, подделывал рецепты и помогал матери получать доступ к счетам жертв. Но соглашение не спасло его от тюрьмы. Оно лишь уменьшило срок.

Когда я впервые увидела его после этого, между нами было стекло.

Он подошёл к телефону.

— Вивьен, я люблю тебя.

Я села напротив.

— Любовь не заставляет человека закрывать дверь, за которой его убивают.

— Я испугался.

— Я тоже. Но я не отдалась страху.

— Можно всё исправить.

Я посмотрела на его руки. Когда-то они застёгивали мне пальто, гладили мой живот, держали мою ладонь на семейных праздниках. Теперь я видела только то, как они удерживали меня у стола.

— Нет, Грант. Иногда исправить нельзя. Можно только перестать делать хуже.

Я встала и ушла.

Через неделю меня выписали. В поместье Хартвеллов я вернулась только один раз — с сотрудниками, чтобы забрать вещи.

Комната будущего ребёнка была пустой. Кроватку уже вывезли, с полки исчезли мягкие игрушки, а на стене остался светлый прямоугольник от картины. В шкафу лежало моё пальто, а в его кармане — маленькая фарфоровая птица с отколотым клювом.

Та самая, которую я разбила у окна.

Я подняла её и долго держала в ладони.

Не как память о доме.

Как доказательство того, что однажды я всё-таки выбрала выход.

Доротея не признала вину до конца. Она утверждала, что женщины умерли сами, а её записи были «семейной бухгалтерией». Но лаборатория сопоставила почерк, архивные образцы и остатки веществ. Через пять месяцев суд признал её виновной по всем пунктам.

Грант получил двенадцать лет.

Я не пришла слушать приговор.

В тот день я была в другом городе и выбирала занавески для детской.

Моя дочь родилась в конце апреля, под утро, когда за окном цвела первая сирень. Она закричала так громко, что акушерка рассмеялась.

— Вот это характер, — сказала она.

Я прижала девочку к груди.

— Она просто знает, чего хочет.

Мы назвали её Эвелин. Не в честь погибшей женщины как символ мести, а потому что это имя означало для меня жизнь, которую Доротея не смогла стереть.

Через три месяца я переехала в маленький прибрежный город. Работала консультантом по безопасности для женщин, которых преследовали бывшие мужья и родственники. По утрам я варила кофе, проверяла замки и складывала детские носки в нижний ящик комода.

Эвелин рисовала на кухне. Однажды она принесла мне лист, весь залитый жёлтым цветом.

— Это что? — спросила я.

— Дом.

— А почему у дома нет двери?

Она задумалась и добавила дверь широкими красными линиями.

— Теперь есть.

Я прикрепила рисунок к холодильнику.

Зимой выпал первый снег. Мы гуляли по набережной, и Эвелин вцепилась в мой палец маленькой тёплой рукой. Она смеялась, когда снежинки садились ей на ресницы.

В тот вечер пришло письмо от Гранта.

Он писал, что раскаялся. Что Доротея использовала его страх. Что он каждый день думает о дочери. В конце стояла просьба дать ему хотя бы одну фотографию.

Я прочитала письмо дважды.

Потом ответила:

«Эвелин узнает правду, когда сможет понять её без чужого давления. До этого времени не связывайся со мной».

Я не ненавидела его.

Это было самое неожиданное.

Я просто больше не собиралась спасать его от последствий собственных решений.

На полке у входа стояла фарфоровая птица с отколотым клювом. Я не приклеивала обломок. Пусть трещина остаётся видимой.

Однажды Эвелин спросила:

— Мама, почему птичка сломана?

Я ответила:

— Потому что она выбила окно.

Дочь нахмурилась.