ЧАСТЬ 4

Дверь подсобной комнаты распахнулась, и на пороге появился мужчина лет семидесяти с тростью из тёмного дерева.

Лука резко повернулся.

— Винсент Моретти?

Я знала это имя. Отец Луки умер шесть лет назад, через несколько месяцев после нашего развода. В газетах писали о сердечном приступе. Я тогда не пришла на похороны.

Мужчина улыбнулся без радости.

— Мой брат Винсент умер, Лука. Я его младший брат, Антонио.

Он положил на стол плоскую коробку.

На крышке была выжжена эмблема семьи Моретти — лев, держащий ключ.

— Ваш отец оставил это доктору Риду, — сказал Антонио. — Но велел открыть только тогда, когда дети появятся перед Лука.

Лука побледнел.

— Он знал?

— Он знал, что Гарольд подделал документы. Но боялся признать это при жизни. Ваша компания тогда проходила через крупнейшее слияние, а Гарольд держал в руках счета фонда и угрожал разрушить всё.

— А моя жена? — спросил Лука.

Антонио посмотрел на меня.

— Винсент считал, что вы станете первой жертвой.

Я рассмеялась коротко и горько.

— Я уже стала.

Доктор Рид открыл коробку. Внутри лежал диктофон, маленький и старый, с треснувшей кнопкой воспроизведения.

Антонио нажал её.

Сначала послышалось шипение.

Потом голос отца Луки.

— Гарольд, я не подпишу уничтожение эмбрионов.

Следом раздался голос Восса:

— Тогда Лука узнает, что Ниа скрыла от него результаты обследования. Он никогда не простит её.

— Это ложь.

— Ложь, которая спасёт компанию.

На записи скрипнул стул.

— Ты не понимаешь, что делаешь, — сказал Винсент-старший.

— Я понимаю лучше всех. Ваш сын слаб там, где речь идёт о семье. Дайте ему врага, и он сам уничтожит её.

Лука стоял неподвижно.

Его собственный голос прозвучал на записи чуть позже, глухой и молодой:

— Возможно, проблема в Ниа. Она никогда не показывает мне все бумаги.

Я закрыла глаза.

Вот оно.

Не чужая фраза. Не пересказ. Его голос.

Он сам произнёс это шесть лет назад, а потом позволил мне думать, что меня оклеветали без его участия.

Запись продолжилась.

— Скажи ей, что я больше не могу, — говорил Лука. — Я не хочу всю жизнь ждать ребёнка, которого, может быть, никогда не будет.

Диктофон щёлкнул и замолчал.

Лука опустил голову.

— Я был уверен, что это мои слова.

— Они и были твоими, — сказала я. — Просто кто-то вложил их тебе в рот.

Антонио достал из коробки конверт цвета слоновой кости.

— Здесь последнее распоряжение Винсента. Все документы фонда, записи клиники и финансовые переводы передаются независимому управляющему. Если Лука попытается скрыть правду, материалы уходят прокурору.

Телефон Луки зазвонил.

Он взглянул на экран.

— Гарольд.

Лука включил громкую связь.

— Где ты? — спросил Восс. — Ты не понимаешь, что делаешь. Выйди из ресторана и оставь Ниа в покое.

— Ты подделал мои подписи, — ответил Лука.

— Я спасал тебя.

— Ты уничтожил мою семью.

— Нет, Лука. Это сделал ты, когда поверил женщине вместо собственного советника.

Лука посмотрел на меня.

Я не отвела глаз.

— Ты только что снова сказал это сам, — произнесла я. — Громче, чем когда-либо.

В трубке повисла тишина.

Антонио спокойно сказал:

— Гарольд, разговор записывается. Оригиналы уже у адвокатов.

Восс отключился.

Через минуту начали звонить телефоны. Сначала адвокат Лука, потом председатель совета директоров, затем служба безопасности фонда. Одни требовали немедленно остановить передачу документов, другие спрашивали, почему на счетах обнаружились переводы в частные компании Восса.

Лука слушал один звонок за другим.

— Я не буду ничего скрывать, — сказал он.

— Вы понимаете, что это может разрушить компанию? — спросил адвокат.

— Да.

— И вашу репутацию.

— Да.

— А если Ниа подаст иск?

Лука посмотрел на меня.

— Она имеет право.

Адвокат замолчал.

— Тогда я больше не могу вас представлять, — сказал он. — Вы отказались от соглашения о конфиденциальности.

— Я знаю.

— И от защиты фонда.

— Я знаю.

— Вы всё понимаете?

Лука медленно кивнул, хотя адвокат не мог этого видеть.

— Впервые за много лет.

На следующий день мы встретились в офисе независимого управляющего. За окном шёл мокрый снег, а на стекле оставались длинные прозрачные дорожки.

Гарольда привели туда с охраной. Он выглядел не испуганным, а раздражённым.

— Ты позволишь этой женщине уничтожить всё, что построил твой отец? — спросил он у Луки.

— Нет, — ответил Лука.

— Тогда подпиши отказ от претензий.

— Нет.

— Ты не понимаешь, что без меня ты никто.

Лука нажал кнопку воспроизведения.

В кабинете снова прозвучали слова Восса: «Дайте ему врага, и он сам уничтожит её».

Гарольд замолчал.

Слушать собственную ложь со стороны оказалось для него страшнее любого крика.

Он побледнел только тогда, когда услышал свой голос.

— Это вырвано из контекста, — пробормотал он.

— Контекст тоже записан, — сказал Антонио.

— Винсент был больным человеком.

— Но не глухим, — ответил доктор Рид.

Через несколько недель началось расследование. Гарольд потерял должность, доступ к счетам и право руководить фондом. Ему предъявили обвинения в подделке документов и мошенничестве.

Лука публично признал, что именно его решения разрушили наш брак.

Я не выступала перед журналистами.

Мне было достаточно того, что больше никто не мог назвать меня причиной его бездетности.

Но самое трудное произошло дома.

Вечером я вошла в комнату мальчиков и увидела пустую кровать Майлза. Он просто пересел на пол, потому что строил там железную дорогу из деревянных деталей.

На полке стояла фотография, которую дети сделали в ресторане. Три фигуры, красный трамвай и четвёртая, зачёркнутая линия.

Я долго смотрела на неё.

— Мама? — позвал Джейден.

— Да?

— Этот человек правда наш папа?

Я села рядом с ним на ковёр.

— Он ваш биологический отец.

— А папой его можно назвать?

Вопрос был простым.

Ответ — нет.

Но я не хотела учить детей моей боли.

— Это решаете вы, — сказала я. — Не бумаги и не кровь.

Майлз поднял голову от железной дороги.

— А ты его простила?

Я провела пальцем по деревянному вагончику.

— Я перестала ждать, что он станет тем человеком, которого я любила.

— Это значит «да» или «нет»?

— Это значит, что теперь я выбираю себя.

Весной я переехала с мальчиками в Милуоки. Нашла работу в центре семейной помощи и впервые за много лет стала просыпаться без страха перед результатами анализов, письмами адвокатов и чужими решениями.

По утрам я варила овсянку.

Джейден рисовал на холодильнике.

Майлз каждый понедельник выбирал новый маршрут до школы, хотя все дороги занимали одинаковое время.

Мы смеялись чаще.

Иногда приезжал Лука.

Сначала он сидел на расстоянии и слушал, как дети рассказывают о школе. Не пытался купить их любовь, не привозил дорогих подарков. Однажды он пришёл с обычным деревянным конструктором и три часа собирал с Майлзом мост.

Я наблюдала из кухни.

Он не стал моим мужем снова.

Не стал близким другом.

Но научился быть человеком, который приходит вовремя и не обещает лишнего.

Через восемь месяцев после расследования мне пришло от него сообщение.

«Я продал дом в Чикаго. Нашёл в ящике старую коробку с твоими вещами. Там ещё один красный трамвайчик. Можно я привезу его?»

Я посмотрела на кулон у себя на шее.

Он уже потускнел от времени. На боку осталась царапина, которую я получила в тот вечер, когда Лука впервые сказал, что больше не любит меня.

Я ответила:

«Оставь его себе. Тебе тоже нужно помнить, кем ты был».

Через минуту пришло новое сообщение.

«Ты когда-нибудь позволишь мне стать частью вашей жизни?»