ЧАСТЬ 4
Вещество, найденное в моей аптечке, могло остановить сердце, но врачи успели заменить капельницу.
Я выжила.
Виктор — нет, в смысле не избежал последствий. Он просто впервые оказался без власти над происходящим.
Следователь Ольга Воронцова стояла у стеклянной двери реанимации и коротко отдавала распоряжения.
— Запечатать домашнюю аптечку.
— Уже сделали, — ответила Галина.
— Вызвать эксперта по подписям.
— И банк? — спросил Эрнест.
— Банк уведомлён. Ни один перевод больше не пройдёт.
Виктор метался по холлу, звонил кому-то, требовал адвоката и каждые несколько секунд поглядывал на двери реанимации.
— Вы не можете меня задержать, — повторял он. — Я муж.
— Вы можете перестать повторять это, — сказала Ольга. — Ваш семейный статус не даёт права отравлять человека.
— Это ошибка.
— Тогда вам будет что объяснить.
Карина сидела на стуле, сжимая папку обеими руками. Её пальцы дрожали так сильно, что листы шуршали.
— Я дам показания, — сказала она.
Виктор повернулся к ней.
— Ты пожалеешь.
— Я уже жалею.
— Ты без меня никто.
Карина подняла глаза.
— Именно поэтому я так долго тебе верила.
Галина подключила флешку к телевизору в комнате для посетителей. На экране появилась запись с камеры из кабинета Виктора. Он сидел за столом, а перед ним лежали мои документы.
— Ты сказала, что всё готово? — спрашивал он Карину.
— Полис оформлен. Но если Мариана попадёт в клинику, врачи заметят несостыковки.
— Она никуда не попадёт.
— А если заметит поддельную доверенность?
Виктор усмехался.
— Она слишком слаба, чтобы бороться.
В комнате стало тихо.
Виктор стоял у двери и слушал.
Сначала он смотрел на экран с раздражением. Потом раздражение сменилось растерянностью. Наконец его лицо стало серым.
— Вы не имеете права показывать это, — прошептал он.
Ольга повернулась к нему.
— Это ваша запись.
— Кто её сделал?
— Вы сами включили камеру, когда проверяли, работает ли она.
Виктор шагнул назад.
На экране он произнёс собственным голосом:
— После смерти Марианы заберём страховую выплату. Сыну скажем, что мать сама подписала бумаги.
Матвей отвернулся. Эрнест обнял его за плечи.
— Не слушай, — сказал он.
— Я должен знать.
— Не обязан слышать всё.
— Но это про маму.
Он смотрел на экран, стиснув зубы.
Виктор вдруг закричал:
— Это вырвано из разговора!
— Остальное тоже посмотрим в суде, — ответила Ольга.
Он замолчал.
Впервые я увидела в нём не уверенного мужчину, который уходил с чемоданом, а человека, пойманного в собственной ловушке.
Через два часа мне разрешили открыть глаза. В горле пересохло, всё тело казалось тяжёлым, но я сразу увидела Матвея.
Он стоял у кровати, держась за металлическое ограждение.
— Мама?
— Я здесь.
Он наклонился и осторожно обнял меня.
— Папа хотел, чтобы ты умерла?
Я закрыла глаза.
Это был вопрос, от которого невозможно было спрятаться.
— Он сделал много страшных вещей, — сказала я. — Но ты никогда не виноват в решениях взрослых.
— Я всё слышал.
— Тогда запомни другое. Ты спас меня, когда позвонил дедушке.
Он заплакал беззвучно.
Эрнест стоял у окна и смотрел на снег.
— Я должен был прийти раньше, — сказал он.
— Ты не знал.
— Но я поверил лжи.
— Мы оба поверили.
Он подошёл к кровати.
— Я больше не уйду.
— Тогда останься.
Он взял меня за руку, и впервые за десять лет я не чувствовала между нами чужой стены.
Виктора задержали прямо в больнице.
Он пытался звонить своему адвокату, но тот приехал, просмотрел документы и отказался вести дело.
— Я не буду представлять вас, — сказал адвокат.
— Вы получили деньги!
— И возвращу часть гонорара. После сегодняшней записи я не могу утверждать, что не знал о ваших намерениях.
— Вы обязаны меня защищать.
— Нет. Я обязан не становиться соучастником.
Виктор посмотрел на него так, будто впервые услышал слово «нет».
Полиция изъяла его телефон, компьютер, портфель и чемодан.
С ручки чемодана сняли мой брелок в виде красной птицы.
Когда следователь положила его в прозрачный пакет, Матвей спросил:
— Можно забрать?
— После осмотра вещественных доказательств, — ответила Ольга.
Я снова уснула.
Утром мне стало хуже, но врачи уже знали, с чем борются. Через несколько дней я смогла самостоятельно сесть. Через две недели меня перевели в обычную палату.
А ещё через месяц Виктор услышал в суде все свои слова.
Он сидел за стеклом, в серой рубашке, без часов и без привычной уверенности. На стене висел экран, и запись начиналась снова.
— Она слишком слаба, чтобы бороться.
Виктор опустил голову.
Судья спросила:
— Вы признаёте, что это ваш голос?
Он молчал.
— Господин Беляев?
— Да.
— Вы признаёте подлинность записи?
Он посмотрел на Карину. Она сидела в другом ряду и не отвела взгляда.
— Да.
Это короткое слово разрушило всё, что он строил десять лет.
Экспертиза подтвердила поддельную доверенность, незаконное списание денег, подделку письма от Эрнеста и попытку перевести мою долю компании. Банк заморозил счета. Дом вернули мне. Деньги, которые Виктор успел вывести, нашли на счетах фирмы Карины.
Карина получила наказание за участие в мошенничестве, но её признание и помощь следствию смягчили его.
Виктора признали виновным в мошенничестве, подделке документов и попытке отравления.
Я не радовалась, когда услышала решение.
Я просто впервые за много лет смогла спокойно вдохнуть.
После суда я вернулась в квартиру одна.
В комнате Виктора осталась пустая полка. В шкафу висели два костюма, которые никто не забрал. На столе лежала фотография с нашего первого путешествия к морю.
Я перевернула её лицом вниз.
Потом открыла ящик, где хранила лекарства, и увидела место, в котором когда-то лежал тот самый брелок.
Пустое место оказалось больнее любой фотографии.
Через три месяца я начала работать из дома. Галина помогла мне вернуть долю в компании, а Эрнест настоял, чтобы я продолжила лечение в московской клинике, о которой Виктор лгал.
Каждое утро я пила лекарства после завтрака, записывала давление и открывала окно.
В нашем дворе посадили рябину. Матвей ходил в новую школу и больше не вздрагивал от звука поворачивающегося ключа в замке.
Однажды он принёс мне рисунок.
На нём были трое: я, он и Эрнест. Над нами стояло большое жёлтое солнце. В углу Матвей нарисовал маленькую красную птицу.
— Это ты, — сказал он.
— Почему птица?
— Она улетела из клетки.
Я прижала рисунок к груди.
— Красиво.
— Я специально сделал ей открытые крылья.
В тот вечер выпал первый снег.
Мы с Эрнестом готовили суп, Матвей спорил с ним о музыке, а на подоконнике остывал чай с мятой. В квартире было шумно, тесно и по-настоящему живо.
Через неделю пришло письмо от Виктора.
Он писал, что раскаялся.
Что скучает.
Что мы могли бы начать всё сначала.
В конце стояла просьба приехать на свидание.
Я перечитала письмо один раз и позвонила Галине.
— Нужно отвечать?
— Только если вы хотите.
Я посмотрела на Матвея. Он сидел на полу и приклеивал к рисунку бумажные крылья.
— Хочу.
Я написала Виктору всего две строки:
«Я больше не буду спасать вас от последствий ваших решений. Не звоните мне и не приходите к нам».
Потом поставила точку.
Не запятую.
Точку.
Вечером Эрнест вернул мне брелок. Его положили на стол в прозрачном пакете после завершения экспертизы. Красная птица была поцарапана, одно металлическое крыло погнулось, но она всё ещё держалась на кольце.
Я прикрепила её к ключам от квартиры.
Матвей посмотрел на неё и улыбнулся.
— Теперь она дома.
Я сжала ключи в ладони.
За окном падал снег, в кухне пахло мятой, а в соседней комнате смеялись два человека, которых я почти потеряла из-за чужой лжи.
Я открыла дверь.
Красная птица звякнула.
И впервые этот звук означал не уход, а возвращение домой.
Пропустили начало?
