ЧАСТЬ 4
— Завещание Ричарда. И письмо, которое он оставил тебе перед смертью…
Я бросилась к сейфу, но Томас перехватил меня у книжного шкафа.
— Не трогай его, мама.
— Где Лора?
— Я не знаю.
— Ты только что сказал, что Миллс забрал её.
— Я сказал то, что видел.
Рид уже звонил в больницу и передавал описание Эдварда. Я стояла перед сейфом, чувствуя под ладонью холодный металл. Код знали только я и Ричард. После его смерти я открывала сейф дважды: один раз за свидетельством о браке, второй — чтобы убрать туда семейные бумаги.
Кодом была дата усыновления Томаса.
Я набрала цифры.
Замок щёлкнул.
Внутри лежала папка с коричневой застёжкой, старый паспорт Ричарда, свидетельство об усыновлении и маленький медный ключ. Завещания не было.
Томас шумно втянул воздух.
— Он уже забрал его.
— Кто?
— Миллс.
— Откуда он знал о сейфе?
Томас опустил глаза.
Я поняла раньше, чем он ответил.
— Ты показал ему.
— Он сказал, что поможет мне.
— Он помог тебе купить яд.
— Он сказал, что после смерти Ричарда дом всё равно должен был перейти мне.
— Но Ричард оставил его не тебе?
Томас отвернулся.
Рид положил на стол телефон.
— Лора отправила сообщение с больничного планшета. Она жива и находится в старом нотариальном архиве на Хадсон-стрит. Миллс удерживает её там, пока ищет оригинал завещания.
Мы выехали через десять минут. Рид сел за руль, Томас рядом с ним, а я держала на коленях папку с поддельными бумагами. Дорога была мокрой, хотя дождь так и не начался. Дворники скребли стекло, будто кто-то торопливо стирал следы.
— Почему Лора не ушла от тебя? — спросила я.
Томас смотрел прямо перед собой.
— Она пыталась. Я обещал, что всё исправлю.
— И поэтому позволил ей оказаться в больнице с детьми?
— Я не знал, что конфеты попадут к ним.
— Но знал, кому они предназначены.
Он сжал руки на коленях.
— Я думал, ты съешь одну и заболеешь. Миллс говорил, что сможет оформить опеку. Потом я должен был продать дом, закрыть долги и уехать.
— А если бы я умерла?
— Я не думал до конца.
Это было хуже любого признания.
Архив Миллса находился в старом кирпичном здании рядом с железнодорожными путями. На третьем этаже горела одна лампа. Дверь была заперта.
— Лора! — крикнула я.
Изнутри донёсся глухой удар.
Томас побледнел.
— Она там.
Рид выбил замок плечом. Мы ворвались в комнату, заставленную картонными коробками. Лора сидела на полу, её руки были связаны ремнём от портфеля. Над ней стоял Эдвард Миллс, а в его пальцах белел лист бумаги.
— Ещё шаг, и я порву его, — сказал он.
— Это завещание? — спросила я.
— Ваш муж был неглупым человеком. Он понимал, что сын растратит всё.
Томас повернулся к нему.
— Ты говорил, что завещание оставляет дом мне.
— Я говорил то, что требовалось, чтобы ты продолжал слушаться.
Эдвард усмехнулся.
Вот чего я не ожидала: Томас был не единственным человеком, которого использовали.
Миллс сам подделал подпись, сам купил химикат и сам отправил Томаса ко мне с коробкой. Ему нужен был дом, но не для Томаса. За зданием стояла строительная компания, которой он задолжал огромную сумму. Мой участок выходил к будущей железнодорожной линии, и его стоимость выросла в несколько раз.
— Ты собирался забрать землю через него, — сказала я.
— Через вас обоих, — ответил Миллс.
Лора резко ударила его ногой по колену. Он пошатнулся, и Томас бросился вперёд. Завязалась короткая борьба. Бумага выпала на пол.
Рид оттолкнул Миллса к стене, а я подбежала к Лоре и перерезала ремень ножом для вскрытия коробок.
Лора сразу схватила меня за руку.
— Дороти, завещание у меня.
— Но он держал лист.
— Это копия. Оригинал я спрятала раньше.
Она достала из внутреннего кармана пальто сложенный лист. На нём стояла подпись Ричарда и дата за три недели до его смерти.
Я читала медленно.
Ричард оставлял дом не Томасу, а мне. Но дальше шла строка, от которой у меня перехватило дыхание: после моей смерти дом должен был перейти не сыну, а детям Томаса — Энн и Чарльзу, если они останутся под защитой Лоры.
— Он знал, — прошептала я.
Лора кивнула.
— Ричард передал копию мне перед операцией. Он сказал, что Томас однажды может попытаться забрать всё. Я не верила, пока не увидела, как он прячет коробку в кухонном шкафу.
— Ты знала о конфетах?
— Я увидела их после вашего ухода. Томас позвонил мне и приказал вернуть коробку вам. Я испугалась за детей и не стала спорить. Но Энн уже открыла крышку, а Чарльз откусил конфету.
Томас закрыл лицо руками.
Я посмотрела на него.
— Ты мог потерять детей.
— Я знаю.
— Нет. Ты знаешь, что потерял дом. Это другое.
Он поднял на меня глаза.
— Мама…
— Не называй меня так, если собираешься просить ещё одну услугу.
В больнице дети поправлялись. Энн спала, держась за плюшевого зайца, а Чарльз попросил воды и спросил, можно ли ему когда-нибудь снова есть шоколад. Лора сидела между их кроватями и не выпускала их ладоней.
Миллса задержали прямо в архиве, но я не позволила Томасу исчезнуть вместе с ним. Все документы, рецепты и квитанции передали следователям. Эвелин дала показания. Её внуков перевели в другую школу, а я оплатила ей адвоката из денег, которые много лет откладывала на путешествие с Ричардом.
Томас признался во всём до того, как его успели допросить. Он подписал отказ от любых претензий на мой дом и согласился вернуть деньги, которые украл у Лоры. Это не вернуло доверия и не отменило того, что он сделал.
Но одна вещь всё же изменилась.
Через неделю он приехал к больнице и встал перед Лорой, не пытаясь войти.
— Я не прошу меня простить, — сказал он. — Я пришёл подписать документы на детей. Всё имущество, которое осталось у меня, будет оформлено на них.
Лора долго смотрела на него.
— А ты?
— Я буду работать и выплачивать долги.
— И если они не захотят тебя видеть?
Томас опустил голову.
— Тогда я буду ждать снаружи столько, сколько потребуется.
Я не вмешалась.
Он потерял дом, деньги и право распоряжаться будущим своих детей. Но самое страшное для него случилось не в кабинете следователя. Лора больше не боялась его. А Энн, когда он попытался заговорить с ней через стеклянную дверь палаты, отвернулась к стене.
Я оставила дом себе, как завещал Ричард. Но часть участка передала детям под маленький сад, который Лора давно мечтала разбить. Томас не получил ни одного ключа от дома. Зато каждый месяц на его счёт уходила строго оговорённая сумма — не ему, а на лечение детей и школьные расходы.
В день, когда Энн выписали, она попросила меня принести ей коробку.
Я достала из шкафа ту самую бархатную упаковку. После экспертизы её вернули мне. На внутренней стороне крышки остался крошечный золотой след.
— Можно я положу туда что-нибудь хорошее? — спросила Энн.
— Конечно.
Она принесла три бумажных журавлика, рисунок Чарльза и маленькую деревянную лошадку. Потом подумала и положила сверху записку.
— Что ты написала? — спросила я.
Энн улыбнулась.
— Чтобы сюда больше никогда не клали ничего, от чего болит живот.
Мы засмеялись, даже Лора. Смех прозвучал неловко, устало, но он был настоящим.
Я закрыла коробку и передала её Энн.
Она прижала бархат к груди и сказала:
— Бабушка, в следующий раз положим туда только конфеты, которые можно есть.
И золотая крошка, оставшаяся на крышке, блеснула между пальцами девочки, будто маленькое предупреждение, которое наконец стало семейной памятью, а не угрозой.
Пропустили начало?
