ЧАСТЬ 4

— …она узнает, что операция начнётся через сорок минут, — закончил Маркус.

Я посмотрела на Веру.

Она стояла в коридоре медицинского центра, прижимая к груди пластиковую папку. На ней были нарисованы фиолетовые звёзды, а уголок уже успел размокнуть от чужих мокрых пальцев.

— Что значит «генетическая мать»? — спросила она.

Дэвид шагнул вперёд.

— Вера, тебе нужно отдохнуть.

— Не говори мне, что мне нужно.

Голос у неё дрожал, но не ломался.

Анджела опустилась на стул у стены. На её запястье виднелся медицинский браслет, а под глазами лежали глубокие тени.

— Она имеет право знать, — сказала она.

Дэвид посмотрел на неё с такой яростью, будто именно она разрушила всё, что он шестнадцать лет собирал из лжи.

— Ты сама просила меня защищать её.

— Я просила не отдавать её страху. Это не значит, что ты мог украсть у Ребекки целую жизнь.

Вера перевела взгляд на меня.

— Вы правда моя мать?

Я не смогла сразу ответить.

В голове вспыхнули годы, которые раньше казались пустыми: день рождения, когда Дэвид задержался на работе; его странная поездка в Аризону семь лет назад; конверт из клиники, который он сказал не открывать, потому что там «старые медицинские бумаги».

Я думала о том, как много раз он обнимал меня после очередного неудачного лечения и шептал, что мы всё равно семья.

Он знал, что семья уже существовала.

Просто не пустил меня в неё.

— Да, Вера, — сказала я. — Я твоя мать.

Она закрыла глаза.

Дэвид резко выдохнул.

— Ребекка, сейчас не время выяснять отношения. Если ты не подпишешь, врачи начнут искать другой вариант.

— Какой именно?

Маркус посмотрел на медицинские бумаги.

— Пересадка части печени от совместимого родственника. Ваши показатели подходят лучше всех.

Я перечитала строку дважды.

— Вы хотите, чтобы я отдала ей часть печени?

— Только если вы согласны. Это серьёзная операция.

Дэвид приблизился ко мне.

— Ты должна сделать это.

Я посмотрела на него.

— Должна?

Он запнулся, но тут же продолжил:

— Она твоя дочь.

— Которую ты от меня спрятал.

— Я думал, что ты откажешься.

— Ты не думал. Ты решил за меня.

Вера отвернулась к стене.

— Я не хочу, чтобы она умирала из-за вашей войны.

Я подошла к ней.

— Ты не причина нашей войны.

— А если вы подпишете, потом будете меня ненавидеть?

— Я не знаю, что буду чувствовать завтра. Но сегодня я вижу девочку, которой нужна помощь.

Анджела подняла лицо.

— Ребекка, я не прошу тебя прощать меня.

— Хорошо. Потому что пока я не могу.

— Я знаю.

— Почему ты согласилась на тот перенос?

Анджела долго молчала. За стеклом проехала тележка с кислородными баллонами, и один из них звякнул о металлический поручень.

— У меня был бесплодный брак. Муж умер за год до процедуры. Я хотела ребёнка настолько сильно, что перестала различать желание и право. Дэвид сказал, что ты больше не хочешь использовать эмбрионы. Я поверила ему.

— А потом?

— Потом родилась Вера. И я поняла, что он лгал. Но если бы я рассказала правду, ты могла забрать её. Я была трусихой.

— Ты была её матерью, которая боялась потерять ребёнка, — сказала я. — Но ты также была моей подругой, которая украла у меня ребёнка.

Анджела кивнула, принимая каждое слово.

— Да.

Это простое признание оказалось тяжелее любого оправдания.

Дэвид отвернулся.

— У нас не было выбора.

Элейн, стоявшая у двери, впервые вмешалась:

— Выбор был. Я видела поддельное согласие. Вы могли остановить процедуру, но предложили мне деньги и сказали, что жена никогда не узнает.

Дэвид побледнел.

— Ты ничего не докажешь.

— Мне не нужно доказывать это здесь. Копия лежит у нотариуса. Ещё одна — у страховой компании. Я отправила их сегодня утром.

Он сделал шаг к ней.

— Ты разрушила всё.

— Нет, Дэвид. Я перестала помогать тебе держать это в темноте.

В коридоре появилась медсестра.

— Вера, нам нужно готовить вас к операции. Если донор согласен, подписи нужны сейчас.

Дэвид повернулся ко мне.

— Подпиши.

— Выйди из комнаты.

— Ребекка…

— Я сказала: выйди.

Он замер, затем медленно отступил. Не потому, что понял меня. Просто медсестра уже позвала охранника, и он увидел, что привычные деньги больше не управляют этим местом.

Я подписала согласие.

Рука дрожала так сильно, что буквы расплывались. Рядом Вера держала меня за локоть.

— Вам не обязательно делать это ради меня, — прошептала она.

— Я делаю это не ради его оправдания.

— Тогда ради чего?

Я посмотрела на её лицо. В нём было слишком много моего — разрез глаз, складка между бровями, даже привычка кусать внутреннюю сторону щеки, когда страшно.

— Ради того, чтобы ты получила шанс сама решить, кем мы будем друг другу.

Операция длилась семь часов.

Я помню яркий свет над столом, запах спирта и голос анестезиолога, который просил считать назад. Перед тем как провалиться в сон, я подумала о Е-17. О маленьком замороженном начале, которое когда-то хранили в лабораторном шкафу, а потом превратили в чужую тайну.

Проснулась я в палате поздним вечером. Боль пришла сразу, острая и честная.

На стуле у кровати сидела Вера. Она держала в руках тот самый красный блокнот, который Маркус нашёл среди моих старых вещей.

— Дэвид принёс его, — сказала она. — Он сказал, что вы записывали туда всё о лечении.

— Там не всё.

— Я прочитала несколько страниц.

Я напряглась.

— Мне жаль.

— Я не злюсь. Там вы писали, что хотели назвать меня, если когда-нибудь появится дочь.

Я закрыла глаза.

Имя я выбрала ещё тогда, когда верила, что беременность случится. Вера. Потому что это было единственное слово, которое удерживало меня от окончательного отчаяния.

— Ты знала?

— Теперь знаю.

Она придвинула стул ближе.

— Я не могу сразу назвать вас мамой.

— Не надо.

— И не знаю, смогу ли простить папу.

— Тоже не надо торопиться.

— А вы будете приходить?

Я посмотрела на трубку с лекарством, на шов под повязкой и на её пальцы, сжимавшие край блокнота.

— Если ты захочешь.

— Я хочу.

Это были всего два слова, но они изменили форму всей моей боли.

Дэвид ждал в конце коридора. На нём не было пальто, и без него он выглядел меньше, чем обычно. Рядом стоял Маркус с копиями документов.

— В клинике подтвердили подделку, — сказал детектив. — Страховая компания заморозила счета фонда, через который Дэвид переводил Анджеле деньги. Элейн передала документы нотариусу. Дело будет разбираться отдельно.

Дэвид слушал, не перебивая.

— Он платил ей шестнадцать лет, — продолжил Маркус. — Не только за молчание. За лечение Веры, школу и аренду жилья. Но часть денег проходила через благотворительный фонд вашей компании. Там есть ещё одна проблема.

Я посмотрела на Дэвида.

— Ты использовал деньги фонда?

— Я собирался вернуть их.

— Сколько?

Маркус назвал сумму.

Я почувствовала не гнев, а усталость. Он не просто украл мою дочь. Он построил вокруг этой кражи целую систему, оплачивая её средствами, которые предназначались семьям, проходившим лечение бесплодия.

Вот чего он хотел на самом деле: сохранить образ доброго мужа, который помогает другим, пока прячет собственное преступление за чужими страданиями.

— Ты мог сказать правду, — сказала я.

— Я боялся потерять тебя.

— Ты потерял меня в тот день, когда поставил мою подпись под чужим решением.

Он сглотнул.

— А Веру?

Я посмотрела на стеклянную дверь палаты. За ней Вера разговаривала с медсестрой и осторожно держала ладонь на боку, где теперь была моя часть печени.

— Веру ты не потерял, — сказала я. — Но отцом тебе придётся стать заново. Без денег, тайных переводов и решений за всех.

Дэвид кивнул.

— Ты позволишь мне увидеть её?

— Спроси у неё.

Он впервые сделал то, чего не делал шестнадцать лет: не стал спорить со мной.

Утром Анджела пришла в мою палату. Она принесла не цветы, а маленькую коробку с документами. Внутри лежала её копия свидетельства о рождении Веры и фотография новорождённой девочки в белой шапочке.

— Я хранила это, — сказала она. — Но теперь это должно быть у тебя.

Я не взяла фотографию сразу.

— Почему ты пришла?

— Потому что Вера попросила, чтобы мы обе были рядом, когда она будет подписывать новые документы.

— Какие документы?

— Те, где её фамилия больше не будет ложью.

Мы сидели молча, пока за стеной врачи проверяли показатели Веры.

Это не было примирением.

До него было слишком далеко.

Но когда медсестра принесла бумаги, Вера позвала нас обеих. Она положила ладонь поверх моей, а затем поверх ладони Анджелы.

— Я хочу оставить фамилию Морроу, — сказала она. — Но добавить вашу.

Дэвид стоял у окна коридора и слышал каждое слово.