ЧАСТЬ 4

Три коротких удара. Пауза. Ещё два.

Лили подняла голову.

— Это Рут, — сказала она.

Старший офицер жестом приказал всем отойти от прихожей. Его напарник выключил свет, и в доме остались только голубоватые полосы от уличного фонаря. Я слышал, как Эйнсли дышит рядом, как дрожит латунный ключ на столе и как маленькая Лили сжимает мой рукав.

Стук повторился.

— Если это ловушка? — прошептал я.

— Тогда они рассчитывают, что мы испугаемся, — ответила Эйнсли.

Она сделала шаг вперёд.

— Не смей, — сказал я.

— Папа, Рут может быть там.

— Я не отпущу тебя одну.

Офицер поднял ладонь.

— Открываем вместе. Медленно.

Замок щёлкнул. Дверь приоткрылась на несколько сантиметров, и в щель просунулась маленькая рука. На запястье висела красная резинка с серебряной звездой.

— Рут? — позвала Лили.

В ответ послышался всхлип.

Офицер распахнул дверь, и девочка бросилась внутрь. Она была босая, в тонком платье, испачканном землёй. Эйнсли подхватила её, а я увидел у девочки на щеке свежую царапину.

— Где ты была? — спросил я.

Рут спрятала лицо у Эйнсли на груди.

— В машине. Женщина сказала, что везёт меня к маме.

— Какая женщина?

— С короткими волосами. И мужчина с ключом.

С улицы донёсся хлопок дверцы фургона.

Младший офицер выбежал на крыльцо, но через секунду вернулся один.

— Уехали. Номер закрыт грязью.

Старший сжал челюсть.

— Они оставили девочку, чтобы проверить, кто её заберёт.

Эйнсли всё ещё держала Рут. На её белой футболке расплывалось тёмное пятно от грязных детских ладоней.

— Леа хотела, чтобы мы нашли её, — сказала она.

— Зачем? — спросил я.

Миссис Моррис стояла у стены, бледная, с прижатой к груди жестяной коробкой.

— Чтобы направить вас по ложному следу, — ответила она. — Рут не была второй жертвой. Она была приманкой.

На столе зазвонил мой телефон. Номер был городской.

Я поднял трубку.

— Даниэль Рид?

— Да.

— Меня зовут Анна Келлер. Я врач из клиники Святой Агаты. Шесть лет назад к нам поступила беременная женщина по имени Леа Вейл. В документах указан ваш адрес.

Я посмотрел на Эйнсли.

— Что вам нужно?

— Я нашла запись, которую должна была уничтожить. Леа родила не одного ребёнка.

У меня перехватило дыхание.

— Сколько их было?

— Трое.

Эйнсли закрыла глаза.

— Где третий?

На линии повисло тяжёлое молчание.

— Он умер через два дня после рождения, — сказала врач. — Но перед смертью его успели записать на имя другого мужчины. Я не знала, что происходит, пока сегодня не увидела фотографию Лили в новостной ленте.

— Почему вы звоните сейчас?

— Потому что Леа пришла в клинику час назад. Она искала архив. Я спрятала одну страницу и позвонила вам.

— Где она?

— В старом здании фонда, на улице Хоторн. И она не одна.

В трубке послышался глухой удар.

— Доктор? — крикнул я. — Доктор Келлер!

Связь оборвалась.

Старший офицер уже надевал куртку.

— Мы едем туда.

— Я тоже.

— Нет.

— Она использовала моё имя, чтобы украсть детей. Я должен увидеть её.

— Вы должны оставаться с девочками.

Эйнсли встала рядом со мной.

— Я поеду.

— Вы несовершеннолетняя не по возрасту, а по ситуации, — резко сказал офицер. — Вы слишком вовлечены.

— Я единственная, кто знает, где в здании старый архив, — ответила Эйнсли. — Я нашла его неделю назад, когда искала маму. Там есть подвал с зелёной железной лестницей. Если войти через главный вход, вы попадёте в пустые кабинеты.

Офицер посмотрел на неё, потом на меня.

— Едем все. Но распоряжаюсь я.

Через двадцать минут мы остановились у здания фонда. Оно стояло между закрытой типографией и кирпичной мастерской. Над входом мигала одна буква в выцветшей вывеске. Ветер хлопал рекламным полотном, и каждый удар звучал как выстрел.

Эйнсли провела нас через боковую дверь. На стене висели детские рисунки, но лица на них были вырезаны. Внизу лестницы пахло плесенью и горячим металлом.

— Подвал здесь, — прошептала она.

Из-за двери донёсся голос Леа.

— Ты всегда была упрямой, Эйнсли.

Моя дочь вздрогнула.

— Мама.

— Я знала, что ты придёшь. Ты ведь всю жизнь пыталась найти причину, по которой я ушла.

Я шагнул к двери.

— Ты использовала моё имя.

— Я использовала то, что ты мне оставил. Надёжность. Жалость. Готовность броситься спасать любого ребёнка, если сказать, что он твой.

— Где доктор Келлер?

— Жива. Пока.

Эйнсли стиснула кулаки.

— Отпусти её и прекрати прятать детей.

Леа тихо рассмеялась.

— Ты говоришь так, будто я чудовище. Но если бы я не брала деньги, Лили умерла бы без лечения. Если бы я не меняла документы, её отправили бы в систему, где никто не стал бы ждать.

— Ты запирала её, — сказала Эйнсли.

— Я защищала её от тех, кто хотел купить её болезнь вместе с лечением.

Миссис Моррис шагнула к двери.

— Не лги ей. Ты продала двоих детей. Лили должна была стать третьей.

За дверью что-то упало.

Старший офицер выбил замок. В комнате горела голая лампа. Доктор Келлер сидела на стуле, связанная пластиковыми стяжками. Леа стояла возле шкафа, а рядом с ней был мужчина с латунным ключом на цепочке.

Я узнал его лицо.

Это был Маркус Вейл.

— Но вы сказали, что он умер, — прошептал я миссис Моррис.

Она закрыла рот ладонью.

Маркус улыбнулся.

— Умер тот, кто носил это имя на бумаге. Я просто исчез.

Леа повернулась ко мне.

— Он отец Лили. А я была нужна ему только для того, чтобы получить доступ к детям и деньгам фонда. Когда он решил убрать меня, я спрятала девочек и начала искать способ выбраться.

— Ты позвонила нам, чтобы подставить Маркуса? — спросила Эйнсли.

— Я позвонила, потому что знала: твой отец не оставит ребёнка в опасности. Даже после всего, что я сделала.

Я смотрел на женщину, которая когда-то ушла из моей жизни с маленькой сумкой и обещанием, что никогда не вернётся. В её лице не осталось прежней девочки, с которой мы целовались возле школьного спортзала. Но где-то глубоко я увидел страх.

Не раскаяние.

Страх.

Маркус рванулся к шкафу, где лежала папка. Старший офицер перекрыл ему путь. Началась короткая борьба. Железная лестница зазвенела, лампа качнулась, и тени заметались по стенам.

Леа не убежала.

Она опустилась на колени рядом с доктором Келлер и сама разрезала стяжки.

— Заберите документы, — сказала она. — Все.

— Почему мы должны тебе верить? — спросил я.

Леа посмотрела на Эйнсли.

— Не должны. Просто проверьте подписи.

В папке лежали списки детей, переводы фонда и копии документов. На некоторых страницах стояло моё имя. На других — имена людей, которых я никогда не встречал.

Но последняя страница была написана от руки.

«Если со мной что-то случится, Лили и Рут должны попасть к Даниэлю Риду. Он единственный, кто не продаст их».

Я поднял глаза.

— Ты собиралась отдать их мне?

— Я собиралась попросить тебя, — ответила Леа. — Но сначала хотела украсть у тебя подпись, чтобы всё выглядело так, будто ты сам отказался.

Эйнсли отступила от неё.

— Ты могла просто прийти.

Леа сжала пальцы.

— Я не умела приходить туда, где меня ждут.

Это была единственная честная фраза, которую я услышал от неё за восемнадцать лет.

Маркуса вывели из комнаты. Доктор Келлер передала офицеру спрятанную страницу. Миссис Моррис стала давать показания, не выпуская из рук жестяную коробку. Лили и Рут нашли Эйнсли в коридоре и обе вцепились в её футболку.

А я остался перед Леа.

— Ты разрушила мою жизнь, — сказал я.

— Знаю.

— Нет. Ты не знаешь. Ты оставила мне ребёнка и исчезла. Я каждый день думал, что со мной что-то не так, раз ты смогла уйти.

Леа заплакала, но я не подошёл.

— Я была трусихой, — сказала она. — А потом стала слишком виноватой, чтобы вернуться.

— Вина не растит детей.

— Я знаю.

Я повернулся к Эйнсли. Она стояла между двумя девочками, держа их за руки. Восемнадцать лет назад я боялся, что не справлюсь с одной крошечной жизнью. Теперь рядом со мной было ещё две, а за плечами — правда, которую невозможно было вернуть в прошлое.

— Папа, — тихо позвала Эйнсли. — Что будет с ними?

Я посмотрел на Лили. Она всё ещё держала мой клетчатый плед. Рут крутила на пальце красную резинку с серебряной звездой.

— Они поедут со мной, — сказал я.

Старший офицер кивнул.

— Пока специалисты оформят временную опеку.

— Не временную, — ответил я. — Я хочу подать заявление на постоянную.

Эйнсли судорожно вдохнула.

— Ты уверен?

Я посмотрел на неё.

— Я не обещаю, что будет легко.

— Ты никогда не обещал лёгкого.

— Я обещал, что не брошу вас.

На рассвете мы вернулись домой. Не было торжественной музыки, гостей и золотых лент. Только три пары обуви у коврика и детский плед, разложенный на полу возле дивана.

Эйнсли принесла из кухни четыре кружки какао. Рут заснула, положив голову ей на колени. Лили сидела рядом со мной и рассматривала старую фотографию, где Эйнсли было пять лет.

— Это ты? — спросила она.

— Да.

— А папа уже тогда был старый?

Эйнсли рассмеялась. Я тоже.

Потом Лили провела пальцем по лицу маленькой Эйнсли и спросила:

— А я где?

Я хотел сказать, что мы ещё не знали о ней. Что её украли из нашей истории. Что кто-то пытался превратить детей в строки на бумаге.

Но Лили ждала другого ответа.

Я взял чистый лист, написал своё имя и подвёл под ним длинную линию.

— Вот здесь, — сказал я. — С этого места ты есть.

Она посмотрела на подпись и впервые за весь вечер отпустила край пледа.

Утром Эйнсли достала из шкафа школьную папку и положила передо мной бланк.