ЧАСТЬ 4
— Эйлин, твоя бабушка оставила в завещании ещё одно имя. И если ты сейчас поедешь в мастерскую, ты попадёшь прямо в ловушку…
Я остановилась на лестнице.
Внизу отец снова ударил в дверь. Дерево задрожало, с верхней полки посыпалась пыль.
— Госпожа Мареску, говорите громче, — попросила я.
— Имя записано в отдельном приложении. Твоя бабушка знала, что родители будут пытаться забрать дело. Она назначила человека, который получит архив, если с тобой что-нибудь случится.
— Кого?
На другом конце провода послышалось тяжёлое дыхание.
— Тео.
Я медленно повернулась к мужу.
Он стоял на две ступеньки ниже, с папкой в руке и кровью на воротнике.
— Что? — спросила я.
Тео закрыл глаза.
— Я знал про это имя.
Рамона резко обернулась к нему.
— Ты сказал, что не знал!
— Я узнал ночью, когда читал письмо.
— И молчал? — спросила я.
— Потому что боялся, что ты откажешься от помощи, если поймёшь, что я всё это время был частью плана.
Внутри меня поднялась такая усталость, что даже страх отступил.
— Ты был частью плана?
— Вначале — да.
Он поднялся на ступеньку.
— Твои родители пришли ко мне три недели назад. Они сказали, что мастерская разорена, а ты скрываешь долги. Они предложили мне взять управление на себя. Для этого им нужна была твоя подпись. А потом отец сказал, что у него есть доказательство: ты якобы переводила деньги на личный счёт и собиралась объявить меня виноватым.
— Ты поверил?
— Нет. Но я испугался. Он показал мне выписки и сказал, что если я откажусь, меня обвинят в краже средств. Я решил войти в их схему, чтобы увидеть документы изнутри.
— И для этого переехал к Рамоне?
— Она предложила. Я думал, что это будет на несколько дней.
— Но ты остался.
Тео сжал папку.
— Потому что Рамона знала, как на тебя давили родители. Она сказала, что если мы сразу расскажем правду, они уничтожат архив. А потом я увидел, как отец разговаривает с рабочими. Он приказал сжечь бумаги, если ты не подпишешь договор. Я должен был вернуться к тебе раньше.
— Но не вернулся.
Он не стал оправдываться.
В этом и была самая тяжёлая часть.
Не ложь. То, что он наконец перестал прятать её за объяснениями.
Снизу треснула дверная рама.
— У нас меньше минуты, — сказала Рамона.
Я посмотрела на телефон.
— Госпожа Мареску, где вы?
— В старой котельной за мастерской. Я пришла раньше них и спряталась. Архив ещё не подожгли. Но я видела, кто привёз канистры.
— Кто?
— Не твой отец.
У меня перехватило дыхание.
— Тогда кто?
— Нотариус. Тот самый, что заверил твою поддельную подпись. Он работает на компанию «Северный берег». И он сейчас внутри мастерской.
Рамона побледнела.
— Значит, отец не один.
— Он никогда не был один, — сказала я. — Просто мы смотрели только на него.
Мы выбежали через запасной выход во двор. Воздух пах мокрым кирпичом и бензином. Тео сел за руль, Рамона — рядом, я устроилась сзади, прижимая к себе папку.
Когда машина рванула с места, дверь квартиры распахнулась. Отец вышел на лестницу и увидел нас. Он закричал, но расстояние уже росло.
Мастерская находилась в старом здании бывшей ткацкой фабрики. В девять утра там обычно гудели станки, пахло древесной стружкой и горячим металлом. Сегодня ворота были распахнуты, а возле стены стояли три пластиковые канистры.
— Не входите через главный двор, — сказала госпожа Мареску по телефону. — Идите к котельной. Нотариус там.
Мы обогнули здание.
Изнутри донёсся кашель.
Тео первым выбил узкую дверь. В котельной было темно, только красный огонёк аварийной лампы дрожал над трубами. Госпожа Мареску сидела на ящике, прижимая к груди толстую книгу счетов.
Рядом стоял незнакомый мужчина в дорогом пальто.
Он держал зажигалку.
— Отложите книгу, — сказал он. — И все выйдете отсюда целыми.
— Вы нотариус? — спросила я.
— Я человек, который умеет исправлять ошибки.
— Вы заверили мою поддельную подпись.
— Вы не понимаете, сколько денег вложено в эту сделку.
— Понимаю, — ответила я. — Достаточно, чтобы вы сожгли чужую жизнь вместе с бухгалтерией.
Он щёлкнул зажигалкой.
Рамона шагнула вперёд.
— Подожгите. И госпожа Мареску расскажет всё, что знает.
— Она старая и больная.
— Но не глухая, — сказал Тео. — И вы только что признались, что пришли уничтожить книгу.
Нотариус повернул голову к нему.
— Вы думаете, одна книга вас спасёт?
— Нет, — ответил Тео. — Не одна.
Он достал из внутреннего кармана телефон и положил его на край металлического стола.
— Я отправил копии договоров, выписок и письма Рамоны госпоже Мареску ещё утром. Она переслала их владельцам банка и руководству нотариальной палаты.
Нотариус перестал улыбаться.
— Вы блефуете.
— Проверьте почту.
Мужчина взглянул на телефон. Рамона тем временем выдернула из его руки зажигалку.
Он рванулся к ней, но я встала между ними. Не потому, что была сильнее. Просто за моей спиной стояла книга, которую бабушка берегла двадцать лет.
— Отойдите, — сказал он.
— Нет.
Слово вышло спокойно.
И именно это, кажется, испугало его сильнее сопротивления.
Снаружи завыла сирена, но мы не стали ждать, кто войдёт первым. Госпожа Мареску подняла книгу и ударила ею по металлической трубе.
— Все сюда! — крикнула она.
Рабочие начали выбегать из цеха. За ними появились отец и мать. Видимо, они добрались до мастерской другим путём. Отец увидел нотариуса, канистры и книгу в руках госпожи Мареску.
Его лицо стало серым.
— Ты не посмеешь, — сказал он мне.
— Что именно?
— Забрать то, что принадлежит семье.
Я посмотрела на старые станки, на стены, испачканные лаком, на табличку с именем бабушки над входом в архив.
— Семья не крадёт подписи.
Мать подошла ко мне. Её глаза были красными, но голос оставался злым.
— Мы всё делали ради тебя.
— Нет. Вы делали это ради денег.
Отец сжал кулаки.
— Ты ничего не понимаешь. «Северный берег» должен был купить землю. Мы получили бы в десять раз больше, чем стоила мастерская.
— А я?
Он не ответил.
— Что получила бы я?
— Ты бы получила долю.
— Какую?
Отец отвёл взгляд.
Рамона засмеялась, но в её смехе не было радости.
— Ноль процентов, Эйлин. Он обещал тебе ноль.
Рабочие заговорили все сразу. Один из них, старик по имени Мирча, вышел вперёд.
— Я видел, как он велел вынести архив, — сказал он. — И видел, как нотариус привёз канистры.
Отец бросился к нему.
— Замолчи!
Но Мирча не отступил.
— Я молчал двадцать лет. Больше не буду.
Эти слова разрушили отца сильнее любой угрозы.
Он потерял не деньги.
Он потерял людей, которые ещё могли сделать вид, что верят ему.
Позже всё произошло быстро. Банк заморозил счета «Северного берега», нотариальная палата отстранила мужчину в дорогом пальто, а документы мастерской передали независимому бухгалтеру. Родители не попали в тюрьму в тот день, потому что мой выбор был другим: я потребовала, чтобы они лично подписали отказ от любых прав на дело и возместили сотрудникам удержанные выплаты.
Отец подписал первым.
Мать долго держала ручку над бумагой.
— После всего ты всё равно оставишь мастерскую? — спросила она.
— Да.
— Одна?
Я посмотрела на Рамону.
Она стояла у окна котельной, прижимая к губе салфетку. Потом подняла глаза.
— Не одна, — сказала я.
Мы с ней не обнялись. До этого было ещё далеко.
Но я передала ей ключи от маленького кабинета рядом с архивом.
— Начни с документов для лечения сына, — сказала я. — Потом разберёмся с остальным.
Рамона заплакала.
— Почему ты мне помогаешь?
— Потому что ты наконец сказала правду. Но это не значит, что я забыла, что ты сделала с Тео.
Она кивнула.
— Я знаю.
Тео ждал меня возле старого пресса. На его руке виднелась глубокая царапина, а в кармане лежало обручальное кольцо, которое он снял три недели назад.
Он протянул его мне.
— Я не прошу вернуться.
— Хорошо.
— Я хочу подписать отказ от всех прав на мастерскую. И передать тебе свою долю в доме.
— Дом не решит того, что случилось.
— Знаю.
Я взяла кольцо, но не надела его.
— Ты должен уехать, Тео.
Он кивнул.
— Я уеду.
— И больше не говори, что делал это ради меня. Ты делал выборы сам.
Он долго смотрел на меня, потом положил документы на край пресса.
— Тогда я впервые подпишу что-то, не ожидая, что это меня спасёт.
Я не ответила.
Он ушёл через боковой проход, а я вернулась к архиву. Госпожа Мареску разложила на столе старые книги. Между страницами бухгалтерского журнала лежало бабушкино приложение к завещанию.
Внизу стояла её подпись и одна короткая строка:
«Эйлин должна получить не только стены, но и право самой решать, кто в них останется».
Я провела пальцем по чернилам.
За стеной рабочие снова включили станки. Рамона позвала меня проверить список выплат. Мирча спорил с бухгалтером о старом счёте за древесину.
А на столе рядом с завещанием лежала деревянная лопатка с выжженной бабушкиной надписью. Я принесла её из дома и положила возле книги счетов.
На этот раз её расколотый край смотрел не на меня, а на дверь архива.
— Эйлин, — позвала Рамона, — с чего начнём?
Я открыла первую страницу журнала.
— С того, что вернём каждому его имя.
Пропустили начало?
