Мать позвонила мне с триумфом, объявив о предательстве мужа, но после его спокойной фразы на кухне улыбка отца исчезла

В шесть тридцать утра моя мать позвонила мне и расхохоталась так, будто только что выиграла войну.

— Рамона победила! — крикнула она. — Твой муж переехал к ней!

Я стояла босиком у кухонной стойки и держала телефон на ладони. На плите остывал чайник, а рядом лежала деревянная лопатка с выжженной надписью «Для воскресного соуса», которую бабушка подарила мне перед смертью. Я смотрела на неё и почему-то думала только о том, что её край расколот.

Отец тут же подхватил разговор:

— Только не унижайся, Эйлин. Не вздумай умолять Тео вернуться. Он сам выбрал, с кем ему быть.

Я не ответила.

Телефон лежал на громкой связи, а Тео сидел напротив меня за столом и медленно пил кофе. Он не вздрогнул, не отвёл взгляда, даже не поставил чашку. За двенадцать лет брака я научилась различать все его молчания. Это было не виноватое молчание. И не равнодушное.

Это было молчание человека, который ждал определённого момента.

— Ты слышал? — спросила мать. — Или она опять устроила из себя жертву?

Тео поставил чашку на деревянную подставку. На фарфоре остался тонкий коричневый полукруг.

— Вы оба должны увидеть, что Рамона прислала мне ночью.

В трубке повисла тишина.

— Что она могла тебе прислать? — резко спросил отец.

— Это лучше спросить у неё.

Я впервые подняла глаза на мужа.

— Тео, о чём ты говоришь?

Он посмотрел на меня, и в его лице было то, чего я не ожидала увидеть: страх.

Не раскаяние. Страх.

Мать зашипела:

— Эйлин, не позволяй ему снова играть с тобой. Он уже сделал выбор.

— Я ничего не выбирал сегодня утром, — ответил Тео. — Вы выбрали за всех ещё три недели назад.

У меня похолодели пальцы. Три недели назад отец приходил ко мне в мастерскую и просил подписать бумаги о передаче семейного дела. Он сказал, что это временная формальность, чтобы получить кредит. Я отказалась, потому что не увидела в договоре названия кредита — там было написано о полном переходе права собственности.

В тот же вечер Тео впервые не пришёл домой.

Я решила, что он просто устал от наших ссор. На следующий день он забрал одежду. Через неделю мать позвонила и сказала, что Рамона наконец получила то, чего хотела.

Я не спрашивала, что именно.

— Тео, — отец заговорил тише, — положи трубку.

— Нет.

— Ты не понимаешь, во что тебя втягивают.

Тео усмехнулся, но улыбка получилась короткой и пустой.

— Это вы втянули меня. А Рамона попыталась вытащить.

С улицы донёсся скрежет мусоровоза. В его зеркале на секунду вспыхнуло утреннее солнце, и кухня стала белой, будто нас ослепили.

Тео достал из кармана тонкую папку. Обложка была испачкана чёрной типографской краской. Я узнала её сразу: такую папку мы использовали в мастерской для старых договоров бабушки.

— Здесь всё, — сказал он.

— Что значит «всё»? — спросила я.

— Почему Рамона согласилась жить со мной. Почему твои родители так торопились получить твою подпись. И почему вчера ночью она написала мне, что больше не может молчать.

Телефон на стойке зашипел.

— Не смей открывать эту папку, — приказала мать.

Тео положил на неё ладонь.

— А вот теперь я как раз собираюсь это сделать.

Он подцепил ногтем металлическую застёжку и начал поднимать крышку…

ЧАСТЬ 2

Он подцепил ногтем металлическую застёжку и начал поднимать крышку…

— Тео, убери руки! — отец впервые повысил голос.

Застёжка щёлкнула.

Внутри лежали копии договоров, несколько банковских выписок и фотография, сделанная у нотариальной конторы. На снимке я стояла возле стеклянной двери, прижимая к груди папку с эмблемой мастерской. Я не помнила, чтобы кто-то фотографировал меня в тот день.

— Где ты это взял? — прошептала я.

— У Рамоны.

Мать засмеялась, но смех сорвался на кашель.

— Эта девочка всегда была завистливой. Она решила разрушить нашу семью.

— Нашу? — Тео повернул голову к телефону. — Когда вы последний раз говорили «нашу», а не «Эйлин должна»?

Я смотрела на бумаги. В одной выписке были указаны переводы с банковского счёта мастерской. Небольшие суммы, по две-три тысячи, уходили на фирму, о которой я никогда не слышала. Получателем значилось общество с названием «Северный берег».

— Это не моя фирма, — сказала я.

— Именно, — ответил Тео.

На кухне пахло перегоревшим кофе. Я вдруг заметила, что он всё ещё был в той же рубашке, в которой ушёл из дома. Рукав возле запястья был порван, а на воротнике темнело пятно от засохшей крови.

— Что с тобой случилось?

— Я пытался забрать эти бумаги у твоего отца.

— Он ударил тебя?

Тео промолчал.

В трубке отец резко вдохнул.

— Он сам полез в мой кабинет.

— Потому что ты запер документы в сейфе, — сказал Тео. — А я увидел код.

Мать перешла на плач:

— Эйлин, послушай меня. Мы хотели защитить тебя. Твой бизнес тонул. Ты не справлялась. Рамона согласилась помочь, а Тео… он просто оказался рядом.

— Рядом с моей сестрой? — спросила я.

Никто не ответил.

Тео опустил взгляд. Это молчание резануло больнее, чем все слова родителей.

— Ты действительно жил у Рамоны? — спросила я.

— Да.

Ответ был тихим, но от него внутри у меня словно лопнула тонкая струна.

— Ты спал в её доме?

— Да.

— Ты говорил ей, что любишь её?

Тео закрыл глаза.

— Говорил.

Я отступила к раковине и упёрлась ладонью в холодный металл. За окном проехал автобус, оставив на стекле дрожащую тень. Мне хотелось ударить его, но ещё сильнее хотелось понять, почему он всё ещё стоял здесь.

— Тогда почему ты пришёл?

— Потому что вчера Рамона передала мне конверт от старой бухгалтерши твоей бабушки. Внутри была копия завещания и письмо. Она написала, что твои родители скрывали от тебя не только деньги.

Он достал из папки сложенный лист.

— Что скрывали?

Тео не успел ответить.

В дверь постучали.

Один раз.

Потом второй, тяжёлый, нетерпеливый.

Мать прошептала в телефоне:

— Не открывай.

Тео медленно повернулся к прихожей.

— Кто там? — крикнул он.

Из-за двери раздался женский голос:

— Эйлин, это я. Рамона. Я пришла одна.

Моё сердце ударило так сильно, что в ушах зашумело.

— Не впускай её! — отец почти закричал.

Тео взялся за ручку.

— Если она пришла одна, значит, наконец решилась.

Он открыл дверь, но Рамона не вошла. Она стояла на лестничной площадке в жёлтом пальто, с разбитой губой и мокрой папкой под мышкой.

— Они уже едут сюда, — сказала она. — И если мы не успеем добраться до мастерской до девяти, всё сгорит вместе с бумагами…

ЧАСТЬ 3

— И если мы не успеем добраться до мастерской до девяти, всё сгорит вместе с бумагами…

Рамона вошла, прижимая к боку мокрую папку. От неё пахло мокрой шерстью и дымом. Я смотрела на разбитую губу сестры и не могла заставить себя сделать шаг навстречу.

— Кто тебя ударил? — спросил Тео.

— Отец.

В телефоне раздался резкий шум. Мать уронила трубку, но связь не оборвалась.

— Рамона, не смей лгать! — заорал отец.

Она подняла глаза на аппарат.

— Ты сам сказал, что если я не подпишу бумаги, Эйлин потеряет мастерскую. Ты запер меня в кабинете и ударил, когда я отказалась.

Я почувствовала, как пол уходит из-под ног.

— Какие бумаги?

Рамона поставила папку на стол. На её обложке расплылись чернила.

— Передача мастерской компании «Северный берег». Твоей компании. Но подпись под договором не твоя.

Тео раскрыл папку и достал документ. Внизу стояла моя фамилия, выведенная неровными буквами.

— Я никогда так не подписываюсь, — сказала я.

— Потому что это подделка, — ответила Рамона. — Её сделал отец. А мама нашла нотариуса, который согласился заверить копию.

В трубке мать заплакала.

— Мы пытались спасти дело!

— Вы пытались отнять его, — сказал Тео.

Рамона достала из кармана маленькую медную связку ключей.

— Бабушкина бухгалтерша, госпожа Мареску, всё узнала ещё до смерти. Она хранила оригинал завещания в архиве мастерской. Бабушка оставила дело тебе, Эйлин, но поставила условие: родители не должны иметь права распоряжаться счетами.

Я вспомнила бабушкин голос. Она всегда говорила, что бумаги важнее обещаний, потому что бумага не краснеет от стыда.

— Почему ты молчала? — спросила я сестру.

Рамона сжала ключи так, что металл впился ей в ладонь.

— Потому что отец пообещал оплатить лечение моего сына. Потом он сказал, что если я ослушаюсь, отключит помощь. Я думала, что смогу взять документы и уйти. Но он понял.

— А Тео? — мой голос стал хриплым. — Ты использовала его?

Она посмотрела на него.

— Да. Я знала, что он хочет сохранить брак и что ты не поверишь ему, если он просто расскажет правду. Я предложила ему переехать ко мне, чтобы отец решил, будто всё идёт по его плану. Но Тео заигрался. Он начал лгать уже не только им.

Тео опустил голову.

— Я хотел выиграть время.

— И разрушил двенадцать лет моей жизни.

— Знаю.

В этот момент внизу хлопнула дверь подъезда. Потом послышались тяжёлые шаги.

Рамона побледнела.

— Они приехали.

Тео схватил папку.

— В мастерской есть второй вход?

— Есть, — ответила я. — Но туда ведёт только узкий двор.

Я уже взяла ключи от машины, когда Рамона остановила меня.

— Эйлин, ты должна знать ещё кое-что. Оригинал завещания не единственное доказательство. В архиве лежит книга счетов. В ней записано, куда отец переводил деньги все эти годы.

— И что с ней?

Рамона посмотрела на мокрую папку.

— Сегодня утром он приказал рабочим сжечь архив. Я видела канистры во дворе.

Снизу раздался удар в дверь.

Отец крикнул:

— Эйлин! Выходи немедленно!

Я побежала к лестнице. Тео и Рамона последовали за мной.

Но прежде чем я успела открыть запасной выход, зазвонил телефон. На экране высветился номер госпожи Мареску.

Я ответила.

И услышала её слабый, испуганный голос:

— Эйлин, твоя бабушка оставила в завещании ещё одно имя. И если ты сейчас поедешь в мастерскую, ты попадёшь прямо в ловушку…