Я привёл домой девять младенцев, и после одного вопроса дочери моя сестра перестала улыбаться

В ту ночь девять младенцев лежали на ступенях приюта, а женщина внутри сказала мне, что я могу забрать только одну.

Дождь бил по жестяной вывеске церкви Святой Марии, стекая за воротник моего пальто. Я стоял под навесом и смотрел на девять плетёных корзин. В каждой плакал ребёнок. Девочки были завёрнуты в разные одеяла, но на запястьях у всех висели одинаковые бумажные бирки.

Сотрудница приюта Клара Белл выбежала ко мне, прижимая к груди папку.

— Мистер Миллер, вы не должны здесь находиться.

— Тогда почему вы оставили детей под дождём?

Она посмотрела на корзины и сжала губы.

— Их привезли по отдельности. Никто не знает, кто за ними придёт.

— А если никто?

Клара отвела взгляд. На её пальце блестело дешёвое кольцо с треснувшим стеклом.

— Вам нужна одна девочка, не девять. Так будет правильно.

Я рассмеялся, хотя мне было не до смеха. Три месяца назад я похоронил Энн. Она умерла на кухне, положив голову мне на плечо, и до последнего держала меня за рукав. Перед тем как закрыть глаза, она прошептала: «Не дай любви умереть вместе со мной. Отдай её кому-нибудь».

Я думал, что это будут обычные слова умирающей женщины. Теперь девять маленьких лиц смотрели на меня сквозь дождь.

— Я заберу всех, — сказал я.

Клара моргнула.

— Вы не понимаете. Они чёрные. Вы белый мужчина. Вам не разрешат.

— Тогда объясню.

— У вас нет денег.

— Объясню громче.

Внутри пахло хлоркой, мокрой шерстью и детским молоком. Клара провела меня по коридору, где на стенах висели фотографии усыновлённых детей. Восемь пустых рамок стояли рядом с одной, уже заполненной.

— Это место не для красивых жестов, — сказала она. — Девочек раздадут разным семьям. Так им будет проще.

— Кому проще?

Она не ответила.

Через час я подписал временные бумаги. Ручка царапала стол, а мой большой палец дрожал так сильно, что подпись расползлась. Клара положила передо мной девять свидетельств и тихо сказала:

— Вы ещё можете передумать.

— Я уже передумал. Я передумал жить один.

На рассвете я привёз девочек в наш маленький дом. В гостиной стояла только одна детская кроватка, оставшаяся после несостоявшейся беременности Энн. Я поставил её посреди комнаты и понял, что девять детей туда не поместятся.

Соседка Мэри появилась через десять минут, завернувшись в халат.

— Ричард, что ты натворил?

— Это моя семья.

— Люди будут говорить.

— Пусть говорят.

Одна девочка перестала плакать, когда я включил старую пластинку Энн. На ней звучала колыбельная, и игла тихо потрескивала в каждом обороте. Я назвал малышек Сара, Наоми, Лия, Рут, Эстер, Джойс, Моника, Клара и Бетти — не потому, что знал их прошлое, а потому, что хотел дать им будущее.

В тот же вечер в дверь постучала Клара Белл. В руках она держала папку, перевязанную выцветшей жёлтой лентой.

— Мистер Миллер, — сказала она, переступая порог, — вы должны увидеть это до того, как подпишете окончательные бумаги…

ЧАСТЬ 2

Я потянулся к папке, но Клара перехватила мою руку.

— Не здесь, — прошептала она. — В доме слишком много ушей.

За моей спиной девять младенцев кричали так, будто почувствовали опасность. На кухонном столе остывала бутылочка, а из радиоприёмника доносился треск вечерних новостей.

— Говорите прямо, — сказал я. — Что внутри?

Клара взглянула на окна.

— Не сегодня.

— Вы привезли мне девять детей и теперь боитесь папки?

— Я боюсь не папки. Я боюсь людей, которые сделали так, чтобы она исчезла.

Она сунула мне маленький листок и ушла через чёрный ход. На бумаге был адрес: «Склад приюта. Четыре часа утра».

Я не спал. В три сорок пять надел рубашку Энн, ту самую, которую собирался отдать в благотворительный магазин, и поехал к приюту. Пуговица на манжете царапала запястье, но я не стал её застёгивать.

Клара ждала в тесной комнате за прачечной. На металлической полке стояли коробки с детскими вещами. В одной лежала красная шерстяная ленточка, в другой — девять одинаковых серебряных медальонов с изображением голубя.

— Эти вещи были на девочках, когда их привезли, — сказала Клара.

— Почему их нет в документах?

— Потому что документы переписали.

Она достала из шкафа толстый журнал. На его страницах стояли даты, имена и короткие пометки. У каждой девочки в графе «родственники» сначала значилось: «разыскиваются», а потом было жирно зачёркнуто.

— У всех были семьи? — спросил я.

— Не у всех. Но у нескольких были тёти и бабушки. Их адреса нашли. Никто не отправил им писем.

— Почему?

Клара провела пальцем по чернилам.

— Руководитель приюта считал, что белые усыновители дадут больше денег. Девочек хотели разделить и отдать по одной.

Я почувствовал, как в груди поднимается холод.

— А вы почему молчали?

— Потому что у меня был сын. Мне сказали, что если я заговорю, он останется без работы.

В шесть утра я вернулся домой. Сара спала, сжав кулачок вокруг края одеяла. Наоми хрипло всхлипывала, а Лия смотрела на меня огромными тёмными глазами.

Я опустился на пол между кроватками.

— Я вас не отдам, — сказал я. — Даже если весь город решит, что я сошёл с ума.

Через неделю началась настоящая война. Социальная служба пришла с тремя женщинами и измерительной лентой. Одна из них записала в блокнот, что в доме слишком мало места. Другая спросила, не пытаюсь ли я «исправить собственную утрату».

— Я пытаюсь накормить детей, — ответил я.

— Девять девочек — это не решение, мистер Миллер.

— Для них это единственный шанс остаться вместе.

На стене висела фотография Энн. Рамка треснула после того, как Наоми, ещё не умевшая ходить, столкнула её с комода. Я поднял снимок и увидел на обороте надпись: «Ричарду. Если ты испугаешься, посмотри на детей».

Я не испугался. Я продал машину, взял ночные смены на фабрике и построил кроватки из сосновых досок. Пальцы покрылись занозами. Девочки росли, а мой дом наполнялся косичками, школьными тетрадями и чужими взглядами.

Но папка Клары всё это время лежала под половицей в спальне.

В 1986 году, когда Сара училась читать, в почтовом ящике я нашёл конверт без обратного адреса. Внутри была фотография молодой женщины и одна строка: «Я не бросала их. Я пыталась вернуться».

Я перечитал её семь раз.

Вечером Клара пришла снова. На этот раз она была бледнее обычного.

— Ричард, — сказала она, — тебе нужно решить, что важнее: сохранить девочкам спокойное детство или однажды открыть им правду.

— Кто эта женщина?

Клара положила ладонь на папку.

— Их мать. И она знает, где живут её дочери…

ЧАСТЬ 3

Клара произнесла это в моей спальне, пока за тонкой стеной девочки смеялись над школьной передачей. Мне казалось, что я слышу каждый их вдох.

— Их мать? — переспросил я.

— Биологическая мать одной из них, — уточнила Клара. — Остальные восемь были связаны с ней не кровью, а тем местом, где их оставили. Они назвали друг друга сёстрами ещё до того, как научились говорить.

Она раскрыла папку. Между официальными бланками лежала фотография женщины по имени Мириам Коул. На обороте стояла дата: июнь 1986 года.

— Мириам работала на фабрике, — сказала Клара. — Она родила Бетти и временно отдала её в приют, пока лечилась. Когда вернулась, ей сказали, что ребёнка усыновили и документы запечатаны.

— А остальные?

— Она считала их частью своей семьи. Помогала ухаживать за девочками. Когда их начали раздавать, Мириам пыталась остановить это. Руководитель приюта выставил её за дверь.

Я сжал фотографию. На ней Мириам держала в руках ту самую красную шерстяную ленточку, которую я видел на складе.

— Почему вы не показали это раньше?

Клара подняла глаза.

— Потому что в письме она просила не возвращать Бетти силой. Она хотела сначала убедиться, что девочка счастлива. А потом заболела.

— Она жива?

— Нет. Умерла месяц назад.

В комнате стало тесно. Я услышал, как где-то в коридоре упала деревянная игрушка.

— Вы хотите сказать, что я украл у неё дочь?

— Нет. Но ты украл у девочек правду.

В тот вечер я собрал всех за кухонным столом. Сара уже была семнадцатилетней девушкой и носила косу через плечо. Наоми сидела, постукивая ложкой по кружке. Бетти держала медальон с голубем и не понимала, почему я так долго молчу.

— У меня есть кое-что, что я должен был показать вам раньше, — сказал я.

Сара нахмурилась.

— Это связано с нашими родителями?

— С одной из них.

Я положил фотографию и письмо на стол.

Бетти взяла листок. Её глаза пробежали по строкам, потом остановились.

— «Я не бросала их», — прочитала она. — Кто это?

— Твоя мать.

Стул Бетти отодвинулся с резким скрежетом.

— Ты знал?

Я не стал оправдываться.

— Я знал девятнадцать лет.

Наоми встала.

— Девятнадцать?

— Я боялся, что правда разрушит вас.

— Нет, папа. Ты боялся, что она разрушит тебя.

Эти слова ударили точнее любого обвинения. Сара плакала молча. Лия держала Бетти за плечо. Рут сжала медальон так, что край впился в кожу.

— Мама Мириам оставила коробку, — сказала Клара. — Она передала её мне перед смертью. Внутри письма каждой девочке. Я должна была отдать их, когда вы станете взрослыми.

— Почему сейчас? — спросил я.

Клара достала девять конвертов. На каждом было имя. Бумага пахла лавандой и пылью.

Бетти открыла свой первой.

— Она пишет, что любила меня, — прошептала девушка. — И что остальные девочки спасли ей жизнь.

Затем Клара вытащила последний документ. Это была копия журнала приюта с подписью руководителя. Внизу стояла дата, зачеркивающая все прежние записи: «Дети признаны не имеющими родственников».

— Подпись поддельная, — сказала Клара. — Я нашла оригинал. В нём указаны адреса восьми семей.

Наоми резко повернулась ко мне.

— Ты мог вернуть нас им?

— Нет, — ответила Клара. — Ричард не знал адресов. Руководитель спрятал оригинал, а копию подложил ему для подписи.

Я посмотрел на дочерей. Главная ложь принадлежала не мне. Но моя тишина стала её продолжением.

В этот момент зазвонил телефон. Я снял трубку.

— Это дом Миллеров? — спросил незнакомый мужской голос. — У меня есть ещё один документ о девочках. И если вы хотите узнать, почему ваш дом скоро перестанет вам принадлежать, приезжайте завтра к старому приюту один…