ЧАСТЬ 4

— Кто подписал? — спросила я.

Дэниел провёл пальцем по строке.

Мелисса наклонилась к столу, а Финч достал очки.

Подпись была размашистой, почти неразборчивой, но фамилия читалась ясно: Трент Холлоуэй.

Парень Селесты.

— Он не мог подать это заявление, — сказала я. — Он улетел вместе с ней.

— Именно поэтому это опасно, — ответил Финч. — Если документ подан от её имени без полномочий, он пытался использовать детей как рычаг. Но если Селеста дала ему доступ к своим данным, ответственность всё равно ляжет на неё.

Телефон зазвонил снова.

На этот раз звонил Трент.

Я включила громкую связь.

— Наоми, ты не понимаешь, во что ввязалась, — сказал он.

На заднем плане гудели голоса и объявляли рейс. Парижский аэропорт.

— Объясни, почему ты подписал заявление от имени Селесты.

— Я ничего не подписывал.

— Твоя подпись стоит под документом.

— Она сама попросила меня отправить бумаги.

Селеста резко сказала что-то ему, но слова утонули в шуме.

— Трент, — обратилась я, — где сейчас Селеста?

— В комнате ожидания. У неё отобрали телефон на стойке регистрации из-за десятков звонков.

— Кто звонил?

— Банк. Школа. И какой-то мужчина из службы защиты детей.

Дэниел закрыл глаза.

— Она успела потратить деньги Лили?

— Я не знаю.

Трент замолчал, потом добавил:

— Но я знаю, что Селеста хотела сделать. Она собиралась объявить, что Дэниел преследует её, и получить новый запрет. После этого мы должны были продать дом и уехать в другой штат.

В комнате стало тяжело дышать.

— Ты помогал ей? — спросила я.

— Сначала да.

— Почему сейчас говоришь правду?

На линии послышался металлический стук, будто кто-то поставил на стойку тяжёлый чемодан.

— Потому что она оставила меня одного с долгами, когда банк заблокировал карту. И потому что я увидел, что в папке с документами лежит свидетельство о рождении Мейсона с моим адресом, а она всё равно утверждала, что Дэниел неизвестно где.

— Значит, ты знал, что она врёт.

— Я знал, что она врёт мне. Не понимал, что детям она врёт тоже.

Мейсон подошёл к телефону.

— Трент, почему ты не сказал нам про папу?

Тот долго молчал.

— Потому что боялся потерять Селесту.

Мейсон вытер лицо рукавом.

— Она всё равно тебя потеряла.

Связь оборвалась.

Дэниел опустился на стул. Он выглядел не победителем, а человеком, которому наконец разрешили дышать после долгого пребывания под водой.

— Я не хочу, чтобы они уезжали со мной сегодня, — сказал он.

Я посмотрела на него.

— Почему?

— Потому что я не собираюсь превращать их жизнь в наказание для Селесты. Они должны сами решить, где им спать этой ночью.

Мелисса кивнула.

— Это единственное разумное решение.

Через двадцать минут состоялся разговор с представителем семейной службы. Никаких криков и угроз. Только вопросы, даты и подписи.

Я показала папку Селесты, записку Мейсона и сообщение с угрозой. Финч передал копии писем Дэниела. Мелисса подтвердила, что её подпись использовали в старом заявлении, но не в новом документе.

Потом на связь вышла Селеста.

Она сидела в аэропорту на фоне стеклянной стены. Солнцезащитные очки исчезли. На лице размазалась тушь.

— Дети, я хочу поговорить.

Софи спряталась за Лили.

Мейсон подошёл к экрану.

— Ты сказала, что папа опасный.

— Я боялась.

— Чего?

Селеста сжала губы.

— Что вы выберете его.

Лили спросила:

— А если выберем обоих?

Селеста закрыла лицо ладонями.

— Я не знала, как остановиться.

Я смотрела на сестру и впервые видела не злую женщину из утреннего внедорожника, а испуганного человека, который слишком долго защищал ложь, потому что уже не мог вернуться к правде без потерь.

Но страх не возвращал детям два пропущенных дня рождения.

Он не возвращал Лили отменённое лечение.

И не стирал из памяти Мейсона все выброшенные письма.

— Ты должна сказать им всё, — произнесла я.

— Я уже сказала.

— Нет. Ты сказала, что боялась. Это не всё.

Селеста посмотрела на экран.

Дэниел молча открыл конверт и достал ещё одну открытку. На ней был нарисован мальчик с футбольным мячом.

— Я отправил её Мейсону в прошлом году, — сказал он. — Написал, что горжусь им, даже если он никогда не ответит.

Мейсон взял открытку. Потом поднял глаза на мать.

— Ты читала их?

Селеста кивнула.

— Да.

— Ты знала, что он писал?

— Да.

— И всё равно выбрасывала?

Она не ответила.

Этого было достаточно.

Вечером дети сами решили, что Дэниел останется в гостевой комнате. Софи попросила его прочитать ей сказку, но предупредила, что кролика она никому не отдаст. Дэниел улыбнулся и согласился читать с расстояния, пока она не привыкнет.

Мейсон долго стоял у лестницы.

— Папа.

Дэниел повернулся.

— Да?

— Ты завтра тоже будешь здесь?

— Если ты захочешь.

Мейсон кивнул.

— Тогда завтра покажу тебе, где я прячу письма.

Дэниел отвернулся, чтобы дети не заметили его слёз.

Селеста вернулась из Парижа не через три недели, а на следующий день. Трент не прилетел вместе с ней. Он оставил в аэропорту заявление, подтверждающее, что подписал бумаги по её просьбе, и отказался продолжать ложь.

Отец приехал ко мне утром. Он выглядел старше, чем накануне.

— Я должен был спросить, почему она оставляет детей, — сказал он.

— Да.

— Ты права.

Я не стала утешать его. Просто подвинула стул.

Он сел и впервые за весь разговор посмотрел не на меня, а на пятерых внуков.

Дальше всё решали не крики, а документы, школьные записи, счета и желания самих детей. Селеста временно потеряла право единолично распоряжаться их поездками и деньгами. Лили получила лечение. Дэниелу восстановили регулярные встречи.

Но дети не переехали к нему сразу.

Они остались со мной ещё на несколько недель, потому что именно здесь им было спокойно. Дэниел приходил каждый день и не требовал объятий. Он приносил Софи открытки, Мейсону книги о футболе, а Лили новые карандаши.

Селеста тоже приходила.

Первый раз Мейсон не вышел к ней.

Во второй раз вышел, но сел напротив, оставив между ними целый стол.

— Я не обещаю, что сразу тебя прощу, — сказал он.

Селеста кивнула.

— Я знаю.

— И не говори, что всё сделала ради нас.

— Не буду.

— Скажи правду.

Она положила ладони на стол.

— Я боялась, что если вы узнаете, как сильно отец вас любит, вы больше не будете нуждаться во мне.

Мейсон долго смотрел на неё.

— Мы нуждались в тебе. Но нам нужен был и он.

Селеста заплакала, однако не попыталась коснуться его руки.

Это был первый поступок, который она сделала не для того, чтобы удержать детей, а чтобы не напугать их ещё сильнее.

Через несколько дней Мейсон достал из рюкзака потёртый клочок бумаги с номером Дэниела. Бумага была почти прозрачной от пота и постоянных прикосновений.

Он положил её на стол рядом с новой открыткой отца.

— Я больше не буду прятать номер, — сказал он.

Дэниел посмотрел на сына.

— Он тебе больше не понадобится. Я сам сохраню его.

Мейсон впервые улыбнулся ему по-настоящему.

А Софи, сидевшая на полу с плюшевым кроликом, подняла открытку и спросила:

— Папа, а можно я выберу, куда мы приклеим воздушный шар?

Дэниел протянул ей коробку с цветными карандашами.

— Выбирай сама.

Софи задумалась, а потом нарисовала над шаром ещё пять маленьких фигурок.

Одну для каждого ребёнка.

И шестую — для человека, который наконец перестал быть именем, вычеркнутым из чужого списка.