ЧАСТЬ 4
— Кому? — спросила я.
Нора сжала край стола.
— Его отцу.
Я знала, что отец Марка умер двенадцать лет назад. Мы с Марком вместе выбирали цветы для похорон. Я сама стояла рядом с ним у могилы и держала его за локоть, пока Павел произносил короткую речь.
Доктор Харпер достал карточку из конверта.
— Не биологическому отцу. Его звали Эдвард Белл. Марк нашёл его через архивы.
Нора опустила глаза.
— Эдвард был настоящим владельцем мастерской. Павел много лет рассказывал всем, что отец оставил дело ему. Но документы показывают другое.
Павел резко повернулся.
— Замолчите.
— Я не буду, — сказала Нора. — Марк нашёл завещание. Павел скрыл его после похорон.
В комнате стало так тихо, что я услышала, как в коридоре щёлкнула ручка тележки.
— Но Эдвард умер, — сказала я.
— Так все думали, — ответил доктор. — Марк разыскал его в доме престарелых в другом городе. Он был жив. После инсульта не мог говорить, но мог писать.
Павел отступил.
— Это невозможно.
Нора открыла коробку и достала фотографию. На ней был пожилой мужчина в клетчатой рубашке, сидевший у окна. На коленях у него лежала табличка с двумя словами: «Я помню».
Я посмотрела на Павла.
— Марк встретился с ним?
— Два раза, — сказала Нора. — И передал ему копии документов. Но Эдвард боялся Павла. Марк попросил меня молчать, пока не будет готово нотариальное подтверждение.
Павел схватил фотографию.
— Этот человек ничего не понимает.
— Он понимает достаточно, — ответила Нора. — И подписал заявление.
Доктор Харпер взглянул на часы.
— Операция Ани начнётся через сорок минут.
Павел сжал фотографию так, что бумага хрустнула.
— Если вы отправите эти документы, я подам жалобу. Я остановлю трансплантацию.
— Вы не можете остановить сердце, которое уже предназначено вашей дочери, — сказал врач.
— Могу, если докажу, что согласие Марка получено под давлением.
Он повернулся ко мне.
— Салли, скажи, что он был не в себе. Скажи, что я видел, как он путался в датах. Тогда операцию отложат.
Я вспомнила последние дни Марка. Он действительно путал даты. Но не путал людей. Не путал свою дочь, которой ещё не видел. Не путал своё обещание.
— Нет, — сказала я.
— Ты хочешь убить Аню?
— Я хочу, чтобы ты перестал называть свою жадность любовью к дочери.
Павел поднял руку, но доктор Харпер шагнул вперёд.
— Ещё один шаг — и вы покинете отделение.
Павел остановился.
В 13:42 в кабинет вошла женщина с короткими седыми волосами. Она несла толстую папку и держала её обеими руками.
— Я Эдвард Белл, — сказала она. — Его дочь.
Она положила на стол нотариальное заявление.
— Отец не может говорить, но понимает каждое слово. Марк приезжал к нему в ноябре. Он рассказал, что Павел забрал мастерскую и оставил его без денег.
Павел смотрел на неё, не моргая.
— Почему вы пришли сейчас?
— Потому что Марк попросил меня прийти после его смерти. Он сказал: «Если Павел снова начнёт угрожать Салли, покажите ей всё».
Она раскрыла папку.
Внутри лежало завещание Эдварда. В нём мастерская переходила Марку, а после его смерти — его ребёнку. Павел не получал ничего.
Я провела пальцами по строчке с именем Марка. Он не оставил мне богатство. Он оставил мне возможность не отдавать квартиру за его долги и не позволить Павлу забрать то, что предназначалось нашей дочери.
Но мне стало больно не от денег.
Марк умирал, зная, что его брат обманывал всех. И всё равно выбрал спасти его ребёнка.
— Почему вы не рассказали мне раньше? — спросила я.
— Потому что Марк просил дождаться его письма.
Я раскрыла конверт.
«Салли, если ты читаешь это, значит, я уже не могу спорить с тобой и просить не плакать. Я знаю, что Павел причинил тебе боль. Знаю, что после моей смерти он придёт за тем, что ему не принадлежит. Не отдавай ему нашу квартиру. Не продавай мастерскую. И, пожалуйста, не отказывай Ане в сердце только потому, что её отец оказался слабым человеком.
Наша дочь ещё не родилась, а я уже думаю о том, какой урок она однажды узнает о своей семье. Пусть это будет не история о том, как Павел забрал всё. Пусть это будет история о том, как Аня выжила, а ты сохранила для нашей девочки то, что я не успел ей подарить.
Я люблю тебя. И если врачи скажут, что моё сердце может работать в груди маленькой девочки, пусть оно стучит там. Мне будет спокойнее знать, что где-то рядом с тобой оно продолжает выбирать жизнь».
Я не заметила, как заплакала.
Павел отвёл взгляд.
— Он не имел права распоряжаться моей дочерью.
— Он не распоряжался ею, — сказала я. — Он подарил ей шанс.
— А если она умрёт на операционном столе?
— Тогда она умрёт, получив шанс. А не потому, что ты решил наказать своего брата.
За дверью быстро прошла медсестра.
— Сердце доставили, — сказала она доктору Харперу. — Подготовка началась.
Павел закрыл глаза.
Его дочь была в нескольких метрах от нас. Сердце Марка уже лежало на металлическом лотке, окружённое льдом и светом операционных ламп.
Доктор Харпер взял папку с документами.
— Я отправлю копии нотариусу и в банк. Павел больше не сможет требовать квартиру или приостанавливать наследство.
Павел посмотрел на меня.
— Ты всё отнимешь.
— Нет. Я сохраню то, что Марк оставил нашей дочери.
— Он был моим братом.
— Тогда надо было вести себя как брат, пока он был жив.
Он ничего не ответил. Не потому, что ему нечего было сказать. Просто в этот момент из палаты вышла медсестра и тихо произнесла:
— Операция началась.
Павел прижал ладонь ко рту.
Я увидела, как его пальцы дрожат. В них всё ещё была смятая фотография его отца.
Через два часа доктор Харпер вышел в коридор. На его маске блестели капли пота.
— Сердце запустилось, — сказал он.
Я прикрыла глаза.
— Аня жива?
— Да. Её состояние тяжёлое, но сердце работает.
Павел опустился на стул. Он смотрел на доктора так, будто тот принёс ему не медицинскую новость, а приговор всей его прежней жизни.
— Можно её увидеть? — спросил он.
— Через стекло. Ненадолго.
Павел встал, но остановился у меня.
— Марк знал, что я сделал?
— Знал.
— И всё равно подписал согласие?
Я кивнула.
— Он сказал, что Аня не должна платить за твои поступки.
Павел провёл ладонью по лицу.
— Почему он был лучше меня?
— Не знаю, — ответила я. — Но он не пытался это доказать.
Он ушёл к палате дочери.
Я осталась с письмом Марка в руках. На нижнем краю бумаги виднелось пятно от его почерка, будто он остановился, положив ладонь на страницу. Рядом с ним была маленькая неровная линия — след от того самого серебряного кольца, которое я крутила весь день.
Вечером мне разрешили войти к Ане. Она лежала под прозрачным покрывалом, маленькая, неподвижная, с проводами на груди. Монитор отсчитывал каждый удар.
Тук.
Тук.
Тук.
Павел стоял у стены и не смел приблизиться.
Я положила ладонь на свой живот. Наша дочь толкнулась в ответ.
И в палате, где два сердца били свой первый общий ритм, я прошептала:
— Слышишь, Марк? Она всё-таки тебя дождалась.
Пропустили начало?
