ЧАСТЬ 4
— Она сказала, что приедет к девяти, — закончила Галина Сергеевна.
Виктор стоял у стола, положив ладонь на папку. Латунная пуговица на его рукаве зацепилась за край бумаги и тихо звякнула.
— Зачем? — спросил он.
— Этого она не объяснила.
Мария Петровна резко поднялась.
— После тридцати одного года вспомнила, что у неё есть сын?
— Может, ей стало стыдно, — сказала я.
Виктор посмотрел на меня.
— Стыдно бывает тому, кто помнит.
Ночью он не спал. Мы сидели у него на кухне, и он перебирал старые квитанции. На каждой стояло одно и то же число — двенадцатое. Маленькие суммы, переводы за уход, покупки одежды, лекарства, оплату ремонта кресла.
— Я думал, что делаю это тайно, — сказал он. — А оказывается, всё записано.
— Тайна была не в деньгах.
— В чём?
— В том, что ты продолжал быть его отцом, даже когда никто этого не видел.
Он ничего не ответил. Только убрал квитанции в конверт, где уже лежали фотографии Андрея.
Утром к Марии Петровне приехала Елена.
Я узнала её не сразу. Перед нами стояла высокая худощавая женщина в дорогом пальто, с аккуратно уложенными волосами. Она держала в руках коричневую сумку и всё время сжимала её ручку.
Виктор вошёл последним.
Елена повернулась к нему.
— Ты совсем не изменился.
— Изменился, — ответил он. — Просто ты давно не смотрела.
Мария Петровна встала между ними.
— Зачем приехала?
Елена опустила глаза.
— Мне позвонили из интерната. Сказали, что обнаружились документы.
— И что ты хочешь? — спросила я.
— Увидеть Андрея.
Виктор сжал конверт.
— Ты видела его, когда привозила?
— Да.
— И после этого ни разу?
Елена не ответила.
— Ты написала, что я отказался от него, — сказал Виктор.
— Я была молода.
— Тебе было тридцать два года.
— Я боялась. Я не знала, что делать. Мне сказали, что ты не справляешься, что ребёнку будет лучше без нас обоих.
— Кто сказал?
Елена посмотрела на Галину Сергеевну.
— Врач. И твоя мать. Она сказала, что Виктор всё равно отдаст его, потому что работа для него важнее.
Виктор побледнел.
Его мать умерла двадцать восемь лет назад. Спросить её уже было нельзя.
— Ты могла написать, — сказала я.
— Писала.
— Кому?
— Ему.
Елена достала из сумки пачку писем, перевязанных зелёной лентой. Конверты были нераспечатаны.
— Они вернулись. Адреса не было. Я не знала, где вы живёте.
Виктор взял верхнее письмо. На нём стояла его фамилия, но улица была указана неправильно.
— Ты даже не попыталась приехать.
— Пыталась. Один раз. Увидела тебя у магазина и испугалась.
— Меня?
— Того, что ты скажешь.
— Я бы сказал, что Андрей ждёт.
Елена закрыла лицо ладонями. Но Виктор не подошёл к ней. Он не обнял её и не произнёс утешительных слов. Боль не исчезла от того, что у неё наконец появилось объяснение.
Галина Сергеевна разложила документы.
— Нам нужно решить вопрос с переводом. Если Виктор подтвердит родство и постоянное участие, Андрей останется в нашем отделении. Более того, мы можем оформить для него отдельную комнату и закрепить за ним уход.
— Сколько это стоит? — спросил Виктор.
— Часть расходов покрывает область. Но потребуется заявление от отца и документы о доходах.
Виктор кивнул.
— Подпишу.
Елена подняла голову.
— Я тоже подпишу.
— Что именно?
— Всё, что нужно, чтобы его не перевозили. Я могу платить.
Мария Петровна посмотрела на неё холодно.
— Деньгами тридцать лет не вернуть.
— Я знаю, — ответила Елена. — Но если могу помочь сейчас, я помогу.
Это был первый поступок, который Виктор принял без спора. Не потому, что простил. Потому что речь шла об Андрее.
Через два дня мы поехали в интернат. Витька загрузил в машину три сумки, деревянную игрушку из мастерской и большой пакет, на котором Нюрка написала: «Для всех».
В отделении было сорок человек. Когда вошли Виктор, я и две женщины из села, коридор наполнился шорохом колёс, голосами и запахом горячей каши.
Андрей сидел возле батареи. Его руки лежали на подлокотниках кресла, пальцы медленно двигались.
Он увидел Виктора и сразу подался вперёд.
— Вот и я, сынок, — сказал Виктор.
Андрей издал короткий радостный звук и забил ладонью по столу.
Виктор достал жёлтую конфету, развернул её и положил ему в руку. Андрей сжал фантик, потом потянулся к его рукаву.
Пальцы остановились на латунной пуговице.
Виктор рассмеялся сквозь слёзы.
— Узнал? Я всё ещё её не оторвал.
Елена стояла в дверях и не решалась войти.
Андрей посмотрел на неё. Лицо его стало напряжённым. Он повернул голову к Виктору.
— Можно? — прошептала Елена.
Виктор не ответил сразу. Он положил ладонь на руку сына.
— Андрей, это мама.
Андрей не улыбнулся. Он не потянулся к ней. Только крепче сжал пуговицу на отцовском рукаве.
Елена заплакала, но осталась на месте.
— Я буду приходить, — сказала она.
Виктор посмотрел на неё.
— Тогда приходи не ради себя.
— Я понимаю.
— Нет. Пока не понимаешь. Но можешь научиться.
Она кивнула.
В тот день жители нашего села разнесли гостинцы по всему отделению. Для Андрея оставили мягкие конфеты, носки и большую деревянную игрушку. Для остальных — печенье, фрукты и тёплые варежки.
Галина Сергеевна потом сказала, что некоторые люди впервые за много лет смотрели на сумки не как на чужую радость, а как на обещание, что о них тоже помнят.
А Виктор подписал заявление. Андрей остался в том же отделении. Перевод отменили, потому что нашлись документы, платежи, записи посещений и люди, готовые подтвердить, что отец приезжал каждый месяц.
Мария Петровна собрала сельчан в клубе и объявила, что поездки продолжатся. Не ради Виктора и даже не только ради Андрея. В каждую поездку теперь собирали гостинцы для всех, кто жил там без посетителей.
Витька ворчал, что его машина скоро станет автобусом.
— Не жалуйся, — сказала Нюрка. — Сам первый предложил.
— Я думал, пару сумок повезу.
— А теперь повезёшь человеческую совесть.
— Она тяжёлая?
— Смотри, не надорвись.
Виктор впервые за долгое время улыбнулся открыто.
Елена приехала через неделю одна. Потом ещё раз. Она не требовала, чтобы Андрей называл её мамой, не просила прощения у Виктора и не рассказывала о своей жизни. Просто сидела рядом, раскладывала мягкие конфеты по цветам и училась ждать, пока Андрей сам протянет руку.
Однажды он взял у неё красную конфету.
Елена заплакала.
Виктор этого не заметил. Он стоял у окна и показывал санитарке новую рубашку, которую купил сыну. Но я видела его лицо и понимала: он заметил всё.
На обратной дороге он уже не смотрел молча на трассу. Рассказывал Витьке, что Андрей любит жёлтые конфеты, терпеть не может шуршащие пакеты и смеётся, когда деревянная игрушка стучит по столу.
— Ты столько лет молчал, — сказала я.
Виктор коснулся рукава, где всё ещё держалась старая пуговица.
— Я думал, если расскажу, люди станут смотреть на Андрея как на несчастного.
— А теперь?
— Теперь они смотрят на него как на человека, которого ждут.
В тот вечер в интернате Андрей держал в ладони фантик от жёлтой конфеты. Когда Виктор собрался уходить, сын потянулся к нему и снова зацепился пальцами за латунную пуговицу.
Виктор наклонился к нему.
— Двенадцатого приеду, сынок. А если автобус задержится — тринадцатого. Но приеду.
Андрей ответил своим тихим, радостным голосом, и пуговица звякнула между ними, как маленький колокольчик.
Пропустили начало?
