ЧАСТЬ 4
Я перечитал сообщение трижды, пока буквы не перестали дрожать перед глазами.
Потом поднял взгляд на полицейского.
— Вы получили это одновременно со мной? — спросил он.
— Нет. Кто-то знает, что происходит.
Эшли сидела на стуле у стены. Её металлический браслет всё ещё царапал запястье. Линда стояла рядом, обхватив себя руками, и смотрела не на меня, а на экран моего телефона.
— Что там? — спросила она.
— Кто-то пишет, что документы о рождении Ноя исчезли из роддома.
Эшли резко подняла голову.
Линда закрыла глаза.
И в этом движении было больше ответа, чем в любой её прежней лжи.
— Ты знала, — сказал я.
— Итан, не делай поспешных выводов.
— Ты знала.
Полицейский шагнул к ней.
— Миссис Миллер, сейчас вы ничего не трогаете и никуда не уходите.
— Я не крала документы, — сказала Линда. — Я только попросила их придержать.
У меня внутри всё похолодело.
— Зачем?
Она посмотрела на дверь палаты, за которой лежала Эмили.
— Потому что после родов она сказала, что не хочет, чтобы Ной носил твою фамилию.
— Что?
— Она была измучена, напугана. Сказала, что ты всё время на работе, что твоя мать управляет каждым решением, что она не доверяет тебе.
Я почувствовал, как слова ударили в самое больное место. За четыре дня я успел обвинить всех, кроме себя. Я действительно оставил Эмили одну, а потом удивлялся, почему ей было страшно.
Но это не оправдывало Линду.
— Она хотела отказаться от моей фамилии, поэтому ты решила отнять у неё ребёнка?
— Я решила не дать ей разрушить семью.
— Ты накачала её таблетками.
— Я пыталась успокоить её.
— Ты не кормила Ноя.
— Он всё время срыгивал!
Рут, стоявшая у окна коридора, резко повернулась.
— Он срыгивал потому, что вы разводили смесь вдвое большим количеством воды, — сказала она. — Я видела мерную ложку в раковине.
Линда прижала ладонь ко рту.
Полицейский достал блокнот.
— Где сейчас оригинал свидетельства о рождении?
— У меня его нет, — ответила Линда.
Эшли вдруг встала.
— В сейфе.
Мать посмотрела на неё так, будто не узнала собственную дочь.
— Замолчи.
— Ты сказала, что если Эмили не подпишет, мы отнесём оригинал в агентство и оформим временную опеку. Ты сказала, что Итан ничего не поймёт, потому что будет занят работой.
— Эшли!
— И ты сказала, что деньги от пособия будут идти на наш счёт.
В коридоре кто-то уронил металлический поднос. Звон разлетелся под потолком.
Я смотрел на сестру. Ещё четыре дня назад она держала Ноя за пальцы и говорила, что любит его больше всех.
— Ты тоже участвовала? — спросил я.
Эшли заплакала, но слёз почти не было. Только лицо сморщилось, а разогнутое звено браслета впилось глубже в кожу.
— Я подписывала бумаги. Я покупала таблетки. Но Ноя я не хотела мучить.
— Тогда почему не остановила мать?
— Потому что она сказала, что у тебя долги. Что ты всё равно потеряешь дом. Что если ребёнок останется с Эмили, ты заберёшь его и исчезнешь, а она останется ни с чем.
— У меня нет долгов.
Я вспомнил пропавшие документы на работе. Бумаги с моей подписью, которые я не признавал.
Всё сошлось.
Линда использовала мой служебный доступ к накладным, чтобы создать видимость недостачи. Она рассчитывала, что меня уволят, а затем заставит подписать продажу дома. Эшли помогала ей, потому что боялась потерять жильё и деньги.
Но оставался вопрос: кто отправил сообщение о свидетельстве?
Через час, когда Эмили перевели в палату, в больницу пришла женщина в светлом плаще. Она представилась Мариной Коваль, сотрудницей роддома.
— Я была дежурной в ночь, когда родился Ной, — сказала она. — Ваша мать попросила меня вынести папку из архива. Я отказалась, но она сказала, что действует по вашему поручению.
— Почему вы молчали четыре дня?
Марина протянула мне маленький конверт, запечатанный сургучной наклейкой с эмблемой роддома. Это был не серый конверт и не тайное завещание. Внутри лежала копия записи из журнала: Линда забрала свидетельство и расписалась чужим именем.
— Я увидела новости о госпитализации, — продолжила Марина. — Поняла, что ребёнок едва не погиб, и решила больше не бояться.
Эмили попросила, чтобы Марину впустили к ней.
— Я помню вас, — сказала жена. — Вы принесли мне Ноя и сказали, что он похож на отца.
Марина кивнула.
— В ту ночь вы попросили не отдавать его вашей свекрови. Вы сказали: «Она смотрит на него так, будто он уже ей принадлежит».
Я закрыл глаза. Эти слова объясняли, почему Эмили так отчаянно пыталась мне дозвониться.
В тот же вечер Линду увезли для оформления обвинений в подделке документов и опасном обращении с ребёнком. Эшли не стала отрицать свою роль. Она отдала ключ от сейфа и показала, где мать спрятала оригинал свидетельства, медицинский журнал и пустые бланки.
Но самый тяжёлый разговор состоялся не с ними.
Он был между мной и Эмили.
Ной спал в прозрачной больничной кроватке. На его запястье снова закрепили браслет, только теперь чистый и новый. На нём были имя, дата рождения и два номера телефона: мой и Эмили.
— Я думала, ты выбрал работу, — прошептала жена.
— Я думал, что спасаю нашу жизнь.
— А я четыре дня просила тебя приехать.
— Я должен был приехать после первого звонка.
— Я не хотела, чтобы тебя наказали за то, что происходит дома.
Я сел рядом, осторожно положив ладонь на край кроватки.
— Я оставил вас с людьми, которым доверял больше, чем тебе. Это моя вина.
Эмили долго смотрела на меня.
— Вина не делает тебя врагом, Итан. Но теперь мне нужны не обещания.
— Что тебе нужно?
— Чтобы решения о Ное принимали двое. Чтобы твоя мать больше не входила в нашу жизнь без разрешения. И чтобы ты не исчезал, когда становится трудно.
— Я согласен.
— И ещё… я хочу вернуть свою фамилию в документах.
Я кивнул.
— Вернём.
Через несколько дней врач разрешила Ное кормиться самостоятельно. Он всё ещё был слабым, но уже сжимал пальцы вокруг моего большого пальца. Эмили сидела рядом и смотрела, как он морщит нос от молочной смеси.
Эшли передала через адвоката письмо. В нём она не просила прощения и не обещала измениться. Она написала, что продаст свою машину и оплатит часть лечения Ноя, потому что это единственное, что может сделать сейчас.
Эмили прочитала письмо и сказала:
— Пусть платит не ради нас. Пусть впервые отвечает за свой выбор.
Я не спорил.
Линда получила запрет приближаться к больнице и дому. Дом мы не продали. Работу я потерял, потому что поддельные документы всё же успели испортить мою репутацию, но через неделю бывший начальник сам позвонил и предложил дать показания. Он нашёл следы входа Линды в служебную систему через компьютер Эшли.
Я больше не пытался вернуть прежнюю жизнь. Она закончилась в ту минуту, когда я поднял горячего Ноя с грязной простыни.
Но кое-что удалось вернуть.
Когда Эмили выписали, она попросила привезти из дома маленький медный колокольчик. Тот самый, который я нашёл возле кровати в молоке и грязи.
Я вымыл его, заменил оборванную ленту и повесил над детской кроваткой.
Ной спал, Эмили сидела рядом, а я заполнял новые документы для его свидетельства о рождении. В графе с фамилией мы оба поставили одну и ту же: Миллер.
Не потому, что этого хотела моя мать.
Потому что теперь это было наше решение.
Я закончил писать и услышал тихий звон.
Ной открыл глаза, сжал пальцы и впервые за всё время заплакал громко, сердито, требовательно.
Эмили улыбнулась сквозь слёзы.
— Слышишь? Он зовёт нас.
Я наклонился к кроватке.
А медный колокольчик продолжал звенеть над его головой, будто сам отмечал каждое возвращённое имя.
Пропустили начало?
